Шрифт:
Евгений Анатольевич обнимает Нину Елизаровну, целует ее лицо, шею, глаза, руки…
– Женя, ну это просто смешно в нашем возрасте, - жалобно бормочет Нина Елизаровна, даже не пытаясь отстраниться.
– Когда вы первый раз пришли в наш музей…
– Ниночка!
– задыхаясь говорит Евгений Анатольевич.
– Мы уедем ко мне. У нас тепло, море рядом…
– Вы сошли с ума, Женя!
– печально возражает Нина Елизаровна.
– Господи, я же мог не пойти в этот музей!..
– с мистическим ужасом восклицает Евгений Анатольевич.
– Но ведь пошел же! Значит, есть Бог на свете!
– Женя…
– А летом-то у нас как, боже мой! Мне от завода участок давали - я все не брал, не брал…
– Женя, не мучайте меня. Какой участок? О чем вы говорите?
– Нина… Уедем, Ниночка!
– А мама? А девочки?
– И маму с собой! Она там поправится. Будем выносить ее в садик. Там цветы…
– Да ну вас к черту, Женя! Зачем вы меня терзаете…
– Я?! Да я умереть готов…
– Ну что вы, родной мой!.. Что вы такое говорите!.. Я так от этого отвыкла, так уже было успокоилась, а вы…
– Милая! Милая!.. Любимая моя… Евгений Анатольевич нежно целует Нину Елизаровну и никак не может расстегнуть верхнюю пуговичку ее платья.
В помощь Евгению Анатольевичу она сама расстегивает две верхние пуговички и расслабленно шепчет:
– Женя, ну что ты делаешь?.. Я же тоже живой человек…
– Ниночка…
– Ну, подожди, подожди… - не выдерживает Нина Елизаровна.
– Господи, там же мама за стенкой! Ну, подожди, я постелю хотя бы!
Она выскальзывает из обьятий Евгения Анатольевича, достает из шкафа постель, быстро расстилает ее на диване, сбрасывает с себя платье-халатик и ныряет под одеяло.
Ошеломленный быстротой ее действий Евгений Анатольевич три секунды стоит столбом, а потом, потрясенный, еще не верящий в свое счастье, сбрасывает туфли и начинает лихорадочно стаскивать с себя брюки, нелепо прыгая на одной ноге.
– Что мы делаем, что мы делаем… - закрыв глаза, шепчет Нина Елизаровна и снимает колготки под одеялом.
– Помоги нам, Господи… Прости меня, дуру старую!
– Ниночка-а-а!..
– воет от нежности Евгений Анатольевич.
Оставшись в пиджаке, рубашке и туго завязанном галстуке, но без штанов, а только лишь в длинноватых ситцевых трусах с веселенькими желто-синими цветочками, Евгений Анатольевич с сильно поглупевшим лицом бросается к дивану…
…но в это мгновение из бабушкиной комнаты раздается мощный удар корабельного колокола:
Бом-м-м!!!
И сразу же, в незатухающем гуле от первого удара, звучит второй, еще более мощный и тревожный:
Бом-м-м!!!
– О, черт побери! В кои-то веки!
– в ярости вскрикивает Нина Елизаровна и спрыгивает с дивана в одной коротенькой комбинации.
Она врывается в бабушкину комнату, захлопывает за собою дверь, и оттуда раздается ее отчаянный крик:
– Ну что?!! Что? Что?! Что тебе еще от меня нужно?!
Евгений Анатольевич в испуге бросается натягивать на себя брюки. Потом, в криво застегнутом платьице, в старых стоптанных шлепанцах, она провожает Евгения Анатольевича и уже в дверях говорит ему тусклым, бесцветным голосом:
– Ну, не судьба, видно. Не судьба. Наверное, не для меня уже все это.
– Ниночка…
– Может быть, так оно и к лучшему.
– Нина, послушайте…
– Идите, Женя. Идите.
– Нина! Но ведь я вас…
– Господи… На какую-то секунду бабой себя почувствовала! И здрасте, пожалуйста… Идите, Женя. Видать, не получится у нас с вами романчик. Идите.
Она открывает входную дверь, прислоняется к косяку и смотрит, как раздавленный Евгений Анатольевич спускается по ступенькам.
– Эй, Евгений Анатольевич…
Он замирает, резко поворачивается к ней. В глазах у него сумасшедшая надежда, что она позовет его обратно.
Но Нина Елизаровна желчно усмехается и говорит:
– А вам очень к лицу эти ваши трусики с желто-синими цветочками, - и медленно закрывает дверь.
Она возвращается в большую комнату, оглядывает стол с двумя приборами, остатки сыра, две чашки из-под кофе, недопитое шампанское, два бокала и пять маленьких бледных роз в старом хрустальном кувшинчике.
Потом туповато разглядывает свой диван с непорочной постелью, выливает остатки шампанского в бокал и не торопясь выпивает его до последней капли.
Она ставит бокал на стол и распахивает дверь бабушкиной комнаты.
Бабушка настороженно смотрит на дочь.
– Ну, давай теперь спокойно: что тебе было от меня нужно? Объясни: зачем ты меня звала? Я тебя час тому назад накормила. Перестелила. Судно у тебя чистое. Сама ты…
Нина Елизаровна подходит к постели матери, резко сдергивает с нее одеяло. Тоненькие синеватые ножки с уродливыми старческими ступнями еле выглядывают из под длинной холщовой ночной рубашки.