–  Сама ты совершенно сухая! Все у тебя в порядке!
– Нина Елизаровна даже не замечает, что начинает повышать голос: - Что тебе еще от меня было нужно?!

Бабушка зажмуривается и в испуге поднимает правую руку, прикрывая лицо. Этого Нина Елизаровна не выдерживает.

–  Ты что закрываешься?!
– уже в полный голос возмущенно орет она.
– Ты что закрываешься, комедиантка старая?! Тебя что, кто-нибудь когда-нибудь бил? Когда-нибудь хоть в чем-то упрекнул? Ты почему закрываешься? Ты всю жизнь жила так, как тебе этого хотелось! И меня заставляла жить, как т е б е это было нужно! Это ты развела меня с Виктором! Ты не хотела его у нас прописать! Ты его сделала моим приходящим мужем! Помнишь?! А ведь Лидке уже четыре года было! Пусть он дурак, фанфарон, но он был отцом моей дочери, твоей внучки! Моим мужем, черт тебя побери! Может быть, я еще из него человека сделала бы! Нет!!! Как же! Тебе не нужен был зять-студент… Теперь у него все есть, а мы с тобой девятый хрен без соли доедаем! Я колготки себе лишние не могу купить! Девки ходят бог знает в чем! Ты же мне всю жизнь искалечила!!! Ты Сашу вспомни, Александра Наумовича! Ты же его со свету сживала! Только потому, что он Наумович да еще и Гольдберг!.. Это ты лишила Настю отца! Ты заставила поменять ей фамилию! А он меня по сей день любит… И Настю боготворит. И не виноват в том, что его тогда в оркестр Большого театра не взяли! Не его вина, что он до сих пор в оперетте за сто шестьдесят торчит! Потому что у нас в стране таких, как ты… А ты мне здесь еще цирк устраиваешь! Ручонкой она взялась прикрываться! Гадость какая! Мне пятьдесят через полгода. И в кои-то веки пришел нормальный, хороший мужик… К морю хотел тебя забрать! В садик выносить, цветы нюхать! А ты!.. Господи!!! Да когда же это все кончится!..

Тут Нина Елизаровна замечает, что по неподвижному лицу старухи текут слезы и слабо шевелится единственно живой уголок беззубого рта. И Нина Елизаровна скисает.

–  Ладно… Хватит, будя.

Она садится рядом с кроватью матери и уже совсем тихо говорит:

–  Ну, все. Все, все. Ну, прости, черт бы меня побрал!

Нину Елизаровну наполняет щемящая жалость к безмолвной матери, она наклоняется, прижимается щекой к ее безжизненной руке и шепчет:

–  Прости меня, мамочка…

Глаза ее тоже наполняются слезами, она тяжело вздыхает и вдруг, рассмеявшись сквозь слезы, удивленно спрашивает у матери:

–  И чего я так завелась? Ну, спрашивается, чего?..

Настин магазин снова закрыт на перерыв. В подсобке обедают четыре продавщицы в грязных белых куртках. Точно в такой же куртке сидит и покуривает Настя.

На электроплитке - кастрюля с супом. На столе - огурцы, простенькая колбаска, студень в домашней посудине.

Старшая продавщица Клава, в некрасивых золотых серьгах и кольцах, приоткрывает дверь подсобки и сквозь пустынный торговый зал видит за стеклянными витринами десятка полтора не очень живых старушек с самодельными продуктовыми сумками. У входа в винный отдел видит она и мрачноватую очередь еще трезвого мужского люда.

–  И чего стоят? Чего ждут? Нет же ни хрена! Сами «докторской» закусываем… А они стоят! Ну, люди!

Клава раздраженно захлопывает дверь, вытаскивает из-под стола большую початую бутылку «Московской» и разливает по стаканам.

–  Оскоромишься?
– Клава протягивает Насте бутылку.

Настя отрицательно покачивает головой.

–  Будем здоровы, девки, - Клава выпивает, хрустит огурцом.
– Настюха! Хоть студень-то спробуй. Домашний. С чесночком. Это тебе не магазинный - ухо-горло-нос-сиськи-письки-хвост.

Настя вежливо пробует студень.

–  Лучше б двадцать пять капель приняла, чем курить, - говорит одна продавщица Насте.

–  А в «Аргументах и фактах» написано, что в Калифорнии уже больше никто не курит. Во, дают! Да?
– говорит другая.

–  Это почему же?
– лениво осведомляется третья.

–  Люди, которые живут хорошо, хотят прожить дольше, - объясняет Клава.

Заглядывает полупьяный небритый магазинный работяга:

–  Наська! Обратно твой хахаль пришел. С тебя стакан. Гы-ы!

–  Иди, иди, стаканщик хренов!
– кричит Клава.
– Ты с холодильника товар в отдел поднимай!

–  А нальешь?

–  Догоню и еще добавлю!

Работяга исчезает. Настя гасит сигарету и поднимается.

–  Смотри, девка, - говорит Клава.

–  Женится - тогда пусть хоть ложкой хлебает, - говорит вторая.

–  Ихне дело не рожать - сунул, вынул и бежать, - говорит третья.

–  Ето точно, - подтверждает четвертая.

Настя усмехается и выходит. Клава кричит ей вслед:

–  Особо не рассусоливай! Через двадцать минут открываемся!

В грязном, отгороженном тупичке замагазинного лабиринта, среди смятых коробок и ломаных тарных ящиков, Мишка тискает Настю.

Настя отталкивает его, а тот бормочет срывающимся голосом:

–  Ну в чем дело, малыш? Расслабься…

–  Да отвали ты, дурак! Нашел место. Не лезь, кому говорю!..

А у Мишки глаза бессмысленные, шепчет хриплым говорком:

–  Ну че ты, че ты, малыш?..

–  «Че», «че»! Ниче! Влипли мы, вот «че».

–  Не понял, - насторожился Мишка.

–  Ну, я влипла. Так тебе понятней?

–  Во что?
– Мишка наконец совладал со своим естеством.

–  О, Господи! Кретин. Именно в это самое.

–  Что, сдурела?!
– пугается Мишка.

–  Ага. Сдурела. Сколько раз просила: «Мишенька, будь осторожней! Мишенька, будь осторожней…» «Все в порядке, малыш, я все знаю. Не бойся, малыш!» Дотрахались…

Последнее слово Мишке не нравится, и он болезненно морщится.

–  Чего ты рожу кривишь? Назови иначе, - советует ему Настя.