его сапогах было скользко с мороза, и он невольно сдерживал шаг.

112

Старик вздохнул и, наверно поняв, что предстоит разговор, закрыл толстую книгу, которую перед тем

читал у коптилки.

– Староста, ну, - сказал он ровным, без тени испуга или подобострастия голосом.

В то время в запечье послышался короткий шорох, и из-за занавески, поправляя на голове платок,

появилась маленькая, худенькая и, видно по всему, очень подвижная женщина - наверно, хозяйка этой

избы. Рыбак снял с плеча и приставил к ногам карабин.

– Догадываешься, кто мы?

– Не слепой, вижу. Но ежли за водкой, так нету. Всю забрали.

Рыбак со значением взглянул на Сотникова: старый пень - не принимает ли он их за полицаев?

Впрочем, так, может, и лучше, подумал он и, сохраняя добродушную невозмутимость, сказал:

– Что ж, обойдемся без водки.

Староста помолчал, будто размышляя над чем-то, подвинул на край стола миску с коптилкой. На полу

стало светлее.

– Если так, садитесь.

– Ага, садитесь, садитесь, детки, - обрадовалась приглашению хозяина женщина. Подхватив от стола

скамейку, она поставила ее у печки, в которой, видно было, догорали на ночь дрова.
– Тут будет теплее,

наверно же, озябли. Мороз такой...

– Можно и присесть, - согласился Рыбак, но сам не сел - кивнул Сотникову: - Садись, грейся.

Сотникова не надо было уговаривать - он тотчас опустился на лавку и прислонился спиной к

побеленному боку печи. Винтовку держал в руках, будто опирался на нее, пилотку на голове не поправил

даже - как была глубоко насунута на примороженные уши, так и осталась. Рыбаку тем временем

становилось все теплее, он расстегнул сверху полушубок и сдвинул на затылок шапку. Хозяин оставался

за столом с независимо-бесстрастным видом, а хозяйка, сложив на животе руки, настороженно и

трепетно следила за каждым их движением, «Боится», - подумал Рыбак. Следуя своей партизанской

привычке, он, прежде чем сесть, прошелся по избе, будто невзначай заглянул в темный запечек и

остановился возле красного фанерного шкафа, отгораживавшего угол с кроватью. Хозяйка уважительно

отступила в сторону.

– Там никого, детки, никого.

– Что, одни живете?

– Одни. Вот с дедом так и коптим свет, - с заметной печалью сказала женщина. И вдруг не

предложила, а как бы запросила даже: - Может, вы бы поели чего? Верно ж, голодные, а? Конечно, с

мороза да без горячего...

Рыбак улыбнулся и довольно потер озябшие руки.

– Может, и поедим. Как думаешь? - с деланной нерешительностью обратился он к Сотникову. -

Подкрепимся, если пани старостиха угощает. .

– Вот и хорошо. Я сейчас, - обрадовалась женщина.
– Капусточка, наверно, теплая еще. И это... Может,

бульбочки сварить?

– Нет, варить не надо. Некогда, - решительно возразил Рыбак и искоса взглянул на старосту, который,

облокотясь на стол, неподвижно сидел в углу.

Над ним, повязанные вышитыми полотенцами, темнели три старинные иконы. Рыбак тяжело протопал

сапогами к простенку и остановился перед большой застекленной рамой с фотографиями. Он

умышленно избегал прямо взглянуть на старосту, чувствуя, что тот сам, не переставая, втихомолку

наблюдает за ним.

– Значит, немцам служишь?

– Приходится, - вздохнул старик.
– Что поделаешь!

– И много платят?

Дед не мог не почувствовать явной издевки в этом вопросе, но ответил спокойно, с достоинством:

– Не спрашивал и знать не хочу. Своим обойдусь.

«Однако!
– заметил про себя Рыбак.
– Видно, с характером».

В березовой раме на стене среди полдюжины различных фотографий он высмотрел молодого, чем-то

неуловимым похожего на этого деда парня в гимнастерке с артиллерийскими эмблемами в петлицах и

тремя значками на груди. Было в его взгляде что-то безмятежно-спокойное и в то же время по-молодому

наивно уверенное в себе.

– Кто это? Сын, может?

– Сын, сын. Толик наш, - ласково подтвердила хозяйка, останавливаясь и через плечо Рыбака

заглядывая на фото.

– А теперь где он? Не в полиции случайно?

Староста поднял нахмуренное лицо.

– А нам откуда знать? На фронте был...