самые окна увязнув в сугробе, - там начиналась улица. Но возле крайней всегда больший риск

напороться на неприятность: в конце улицы обычно заканчивают свой маршрут караульщики и патрули,

там же устраивает засады полиция. И он свернул по снегу в сторону. Вдоль проволочной в две нитки

ограды они перешли лощинку, направляясь к недалеким постройкам, тесно сгрудившимся в конце

огородов на отшибе. Это было гумно. Там еще постояли минуту за растрескавшимся углом пуньки или

тока с продранной крышей, прислушались, и Рыбак с оглядкой вышел на пригумье. Отсюда было рукой

подать до низенькой, сиротливо покосившейся избушки при одном сарайчике, куда вела утоптанная в

снегу тропинка. Рыбак сделал по ней два шага, но тут же соступил в снег - на тропке пронзительно

заскрипело под сапогами. За ним принял в сторону Сотников, и они пошли так, по обе стороны стежки, к

избе.

Они еще не достигли сарайчика, как до их слуха явственно донесся стук - во дворе кто-то рубил

дрова, рубил вроде бы с неохотой, вполсилы. Рыбак обрадовался: если рубят дрова - значит, в деревне,

наверно, все тихо, чужих нет. К тому же не надо стучать в окно, проситься впустить - обо всем можно

будет расспросить дровосека. Правда, он тут же подумал, что неосторожностью можно спугнуть

человека - завидев чужих, запрется, тогда попробуй его вытащить из избы. И он как можно тише обошел

сарайчик, переступил через концы брошенных на снегу жердей и вышел из-за угла.

В темновато-серых сумерках двора у ограды кто-то возился с поленом. Он не сразу понял, что это

женщина, которая, заслышав сзади шаги, вдруг испуганно вскрикнула.

– Тихо, мамаша!
– негромко сказал Рыбак.

Растерявшись, она замерла перед ним - низенькая пожилая тетка в грубом, толсто повязанном на

голове платке - и не могла вымолвить слова. Рыбак из предосторожности взглянул на ведущую в сени

дверь, та была закрыта, больше во дворе вроде никого не было. Впрочем, он не очень и опасался - он

уже знал, что в этой деревне спокойно. Полицаи, пожалуй, засели за самогон, а немцы вряд ли тут

появлялись.

– Ой, господи боже, и напугалась же! Ой, господи...

– Ладно, хватит креститься. Полицаев в деревне много?

– А нет полицаев. Был один, так в местечко перебрался. А больше нет.

– Так, - Рыбак прошелся по двору, выглянул из-за угла.
– Деревня как называется?

– Лясины. Лясины деревня, - полная внимания и еще не прошедшего испуга, отвечала тетка.

Ее топор глубоко сидел в суковатом еловом полене, которое она, очевидно, тщетно пыталась

расколоть пополам.

Рыбак уже прикинул, что неплохо бы тут и отовариться: подход-выход хороший, на пути гумно, лесок -

если что, все это прикроет их от чужого глаза.

– Кто еще дома?

– Так одна ж я, - будто удивившись их неосведомленности, ответила женщина.

– И больше никого?

– Никого. Одна вот живу, - вдруг пожаловалась она, все не сводя с него выжидательно-тревожного

взгляда, наверно старалась угадать тайную цель их ночного визита.

Рыбака, однако, мало тронул этот ее жалостливо-покорный тон, ему уже были знакомы эти наивные

повадки деревенских теток, разжалобить его было трудно. Теперь он изучал обстановку на дворе -

увидел раскрытые ворота в сарай и заглянул в его глухой, полный навозного запаха мрак.

111

– Что, пусто?

– Пусто, - упавшим голосом подтвердила женщина, не отходя от топора.
– Забрали все чисто.

– Кто забрал?

– Ну, известно кто. Как у красноармейской матери. Чтоб им подавиться, иродам!

Тут Рыбак с мимолетным сочувствием взглянул на женщину - если та перешла на проклятия, значит

не врет, можно верить. И он про себя недовольно чмыхнул, поняв, что и здесь, наверно, ничего не

выйдет, - не до нитки же обирать ее, и без того обобранную немцами. Придется искать дальше.

Сотников, ссутулясь, уныло ожидал под стеной, и Рыбак шагнул к женщине.

– Что, не расколешь?