вообще, наверно, ничего нельзя было делать. Только сейчас он почувствовал, как здорово измотался за

истекшую ночь, его начало клонить в сон, но мысли тревожно сновали в голове, не давая забыться.

Вдруг он подумал, что неплохо бы сговориться со старостой и отрицать их заход в Лесины - пусть бы

Петр сказал, что приходили другие. Если разобраться, так старосте уже все равно, на кого указывать, а

им, возможно, это еще помогло бы. Какой-либо вины или даже неловкости по отношению к Петру Рыбак

нисколько не чувствовал - разве впервые ему таким способом приходилось добывать продукты? Да и

взяли всего только овцу, и не у какой-нибудь многодетной семьи, а у самого старосты - было о чем

заботиться. С этой стороны он оставался совершенно спокойным и только удивлялся, как это староста

не сумел оправдаться перед полицией и позволил себя засадить в этот вонючий подвал.

Прошел час или больше, Сотников не возвращался, и Рыбак не без короткого сожаления подумал,

что, может, его там и убили. Разговаривать ему ни о чем не хотелось. Он чувствовал, что вот-вот должны

прийти и за ним, и тогда начнется самое худшее. Все думая и прикидывая и так и этак, он старался найти

какую-нибудь возможность перехитрить полицию, вывернуться совсем или хотя бы оттянуть приговор.

Чтобы оттянуть приговор, видимо, имелось лишь одно средство - затянуть следствие (все-таки должно

же быть какое-то следствие). Но для этого надо было найти веские факты, чтобы заинтересовать

полицию, ибо, если та порешит, что ей все ясно, тогда уж держать их не станет. Тогда им определенно

конец.

В подвале было тихо и сонно, лишь откуда-то сверху доносились голоса, топот сапог в здании.

Временами топот становился довольно громким, что-то приглушенно стучало, явственно врывался чей-

то крикливый голос. Вся эта суматошная возня наверху не могла не напомнить ему о Сотникове, и у

Рыбака мучительно сжималось сердце - бедный невезучий Сотников! Но, по-видимому, та же участь

ждала и его... Правда, он не хотел думать об этом - он старался понять, как уйти от расправы и, может,

201

еще и пособить Сотникову. Но, видно, все это было напрасно. Сквозь маленькое, чем-то заставленное

снаружи окошко в камеру пробивались тусклые сумерки, в которых слабо брезжило светловатое пятно на

затоптанной соломе да белела под окном поникшая голова старосты. Тот неподвижно сидел у стены,

погрузившись в свои тоже, разумеется, невеселые мысли, - теперь каждый переживал за себя.

– Говорили, кто-то полицая ночью поранил, неизвестно, выживет ли, - после долгого молчания сказал

старик.

Для Рыбака это сообщение не было новостью, он только забыл об этом ранении и теперь

встревожился еще больше. Однако разговор перевел на другое.

– Тебя уже брали наверх?
– спросил он с робкой надеждой, что очередь на допрос, возможно, еще не

его.

Но староста тут же разрушил эту его надежду.

– На допыт? А как же! Сам Портнов допрашивал.

– Какой Портнов?

– Следователь их.

– Ну и как? Здорово били?

– Меня-то не били. За что меня бить?

Рыбак затаив дыхание слушал: хотелось по возможности предугадать, что ждало его самого.

– Этот Портнов, скажу тебе, хитрый как черт. Все знает, - сокрушенно заметил старик.

– Но ты же вывернулся.

– А что мне выворачиваться! Вины за мной никакой нет. Что перед богом, то и перед людьми.

– Такой безгрешный?

– А в чем мой грех? Что не побег докладывать про овцу? Так я стар уже по ночам бегать. Шестьдесят

семь лет имею.

– Да-а, - вздохнул Рыбак.
– Значит, кокнут. Это у них просто: пособничество партизанам.

Все тем же бесстрастным голосом Петр сказал:

– Ну что ж, значит, судьба. Куда денешься...

«Какая покорность!» - подумал Рыбак. Впрочем, шестьдесят семь лет - свое уже прожил. А тут всего

двадцать шесть, хотелось бы еще немного пожить на земле. Не столько страшно, сколько противно

ложиться зимой в промерзшую яму...

Нет, надо бороться!

А что, если ко всей этой истории припутать старосту? В самом деле, если представить его