редкой снежной крупой, осыпая его лыжи, маскхалаты, лица бойцов.

– Кого еще нет?
– тихо спросил лейтенант.

– Хакимова нет, - сказал Лукашов, не оборачиваясь. Все вглядывались в сторону злополучного хутора.

– Сволочи! И как они учуяли? Кажется, так тихо шли, - выругался Краснокуцкий.

– Вот еще бедствие - псы эти. Добро бы немецкие, а то, поди, наши, русские.

– Под немцем все псы немецкие. Тут они нам не товарищи.

Лейтенант едва стоял, расслабив раненую ногу, и молчал. Он все более мрачнел, сознавая свое

положение и тревожась из-за продолжительного отсутствия Хакимова. Было совершенно ясно, что эта

задержка им дорого обойдется, но и оставлять бойца он тоже не мог. И лейтенант после недолгого

ожидания спросил Лукашова:

– Где он исчез? Когда лежали или потом упал?

– Как лежали, был. А потом не углядел вот.

– Езжайте и найдите. Мы здесь ждем.

Лукашов молча двинулся в метель, а Ивановский постоял немного и свернул на опушку, зашел за

молодые, обсыпанные снегом елки. Здесь крутило, словно в аэродинамической трубе, - тучи снега

вихрем носились в темени, со всех сторон задувал ветер. Лейтенант быстро развязал тесемки

маскхалата, расстегнул брюки. Холодные руки сразу ощутили загустевшую кровь, он разорвал

шуршащую обертку пакета и туго перетянул ногу повыше колена. Было чертовски больно, но он

вытерпел, подавил вздох и быстро оделся. Снегом тщательно вытер руки - никто не должен заметить, что

он ранен, это теперь ни к чему, тем более что рана пустяковая, в общем. Придется потерпеть молча.

Черт, как все произошло несуразно, прямо-таки хуже некуда. На ум сразу пришло народное поверье,

что дело с неудачным началом обречено на еще худший конец. У него началось куда как неудачно. Что

же будет в конце?

Припав к земле, бойцы терпеливо ждали, сжимая в руках забинтованные стволы оружия. Он тоже

подождал немного, потом вынул часы. Те исправно, как ни в чем не бывало делали свое дело, показывая

половину третьего. Минула большая часть ночи. Немало прошли и они, но километров двадцать еще

оставалось. Если только он не потерял направления. Заметавшись под этим обстрелом, он ни о каком

направлении, конечно, не думал; теперь надо было исправлять положение.

Он сориентировал компас. Визир, установленный на двести десять градусов, указывал в кустарник.

Во тьме вьюжной ночи ни зги не было видно, и он решил, что, по-видимому, придется продираться сквозь

заросли. Иначе недолго совсем заплутать. Или попасть в лапы к немцам.

– Тсс!

Из мрака донесся чей-то слабый неясный голос, Краснокуцкий поднялся на лыжи и, пригнувшись,

шагнул куда-то. Минут пять оттуда больше ничего не было слышно, а потом во тьме что-то мелькнуло и

завозилось, белое и неуклюжее. Ну, конечно, двое, согнувшись, волоком тащили Хакимова.

Они все разом вскочили на ноги, схватились за палки. Но помощь уже не понадобилась. Лукашов с

Краснокуцким дотащили Хакимова и тут же упали коленями в снег. Лукашов, устало дыша, сказал:

– Вот. Едва нашел. Палка одна воткнута была. Его палка. Смотрю, торчит. А он через десять шагов.

Уже снегом заметать стало.

– Что, жив?
– спросил лейтенант.

– Жив, но плох. В спину его ударило. И в живот, кажется.

Час от часу не легче. Еще один! Несчастный Хакимов. Такой старательный, подвижный,

внимательный парень. Он с первой встречи понравился командиру: немногословный, сообразительный.

Но что же теперь с ним делать?

– Так. Быстро перевязать!

66

– Я тут немного обмотал. По кухвайке. Без памяти он...

Пока двое возились в снегу, перевязывая раненого, Ивановский, расслабив простреленную ногу,

растерянно смотрел в темень. Конечно, Хакимова придется тащить с собой. Но как? И до каких пор? И

что делать с ним завтра? Все было трудно, неясно и очень скверно, но лейтенант старался не выдать

своего затруднения. В том деле, на какое они шли, он должен знать все, все уметь и быть для других

воплощением абсолютной уверенности.

– Так. Перевязали? Делайте связку из лыж. Что, не знаете как? Пивоваров, давай палатку! - с

деланной бодростью закомандовал лейтенант.