отметил, что этот сержант все увереннее стал командовать в группе. Он и в пути все покрикивал на

остальных, подгонял, указывал. Занятый определением маршрута и наблюдением за местностью

впереди, Ивановский до сих пор просто не думал, хорошо это или плохо. Впрочем, как замыкающий

сержант вполне его устраивал. Замыкающий из него был отличный, у такого наверняка никто не отстанет.

67

– Так, встать! Встать!
– негромко, с привычной настойчивостью понукал Лукашов, сам уже ставший на

лыжи и готовый двинуться. Краснокуцкий с очевидным усилием поднялся, закинул за плечо ременную

лямку от волокуши. Один Пивоваров остался сидеть, привалясь боком к стожку, и не шевелился.

– Ну а ты что? Особого приглашения ждешь? Пивоваров!

Пивоваров слабо поворотился и не встал.

– Что это с вами?
– спросил лейтенант.

– Я не могу, - с обезоруживающей откровенностью сказал боец.

– То есть как - не могу?

– Не могу. Оставьте меня.

– Вот это да!
– удивился Ивановский.
– Ты что, шутишь?

– Дурит он, а не шутит, - убежденно сказал Лукашов и прикрикнул: - А ну встать!

Тонкий, слабосильный Пивоваров, видно, не рассчитывал на такую дорогу и уже дошел до предела в

своих и без того не очень больших возможностях. Вряд ли из него можно было еще что выжать, но и

оставлять его под этим стожком тоже никак не годилось.

– А ну поднимайтесь!
– строго скомандовал Ивановский.
– Сержант Лукашов, поднимите бойца!

Он не мог ничего другого, кроме как по всей строгости употребить свою власть, - только она одна и

могла тут подействовать. Лейтенант, разумеется, сознавал всю бессердечность своего далеко не

товарищеского требования, понимал, что этот, в общем, послушный и исполнительный боец заслуживал

лучшего с ним обращения. Но в этой дороге Ивановский перечеркнул в себе всякую дружескую

сердечность, оставив лишь холодную командирскую требовательность.

Лукашов подступил к бойцу и вырвал из снега палку.

– Слыхал? Встать!

Пивоваров расслабленно зашевелился, начал вставать, как бы раздумывая, едва превозмогая в себе

усталость, и Лукашов вдруг вскипел:

– Кончай придуриваться! Встать!

Сильным рывком за ворот сержант попытался поднять бойца на ноги, но Пивоваров лишь завалился

на спину, вскинув вверх ногу с лыжей. Лукашов дернул еще - боец серым бессильным комком скорчился

в поднятом им снежном вихре.

Не осилив в себе странного, не в ладу с его желанием вспыхнувшего чувства, лейтенант резко

перекинул на разворот здоровую ногу.

– Отставить! Лукашов, стой!

– Чего там стой! Нянькаться с ним...

– Так, тихо! Он не притворяется. Пивоваров, а ну... Пару глотков...

Ивановский снял с ремня флягу, всю дорогу береженную им на потом, на завтрашний день, который,

по всей видимости, придется провести в снегу и неподвижности, да еще на обратный путь, а он, вполне

возможно, будет похуже этого. Даже наверняка будет хуже. По крайней мере их теперь не преследовали,

их просто еще не обнаружили, ночь и метель надежно скрывали их след. А что будет завтра? Вполне

может случиться, что завтра они будут с нежностью вспоминать эту обессилившую их ночь. Но как бы

там ни было сегодня, а не дойдут в срок - просто не будет у них никакого завтра.

Пивоваров несколько раз глотнул из фляжки, посидел еще, будто в раздумье, и, пошатываясь, встал.

– Ну и хорошо! Давайте сюда винтовку. Давайте, давайте! А вещмешок возьмет Лукашов. Возьмите,

сержант, у него вещмешок. Совсем мало осталось. Самый пустяк. До рассвета укроемся в ельничке,

разведаем, высмотрим и вечерком такой тарарам устроим. На всю Смоленщину! Только бы вот Хакимова

дотащить. Как он там, дышит?

– Дышит, товарищ лейтенант, - сказал стоявший в своей ременной упряжке Краснокуцкий.
– А может,

оставить бы, а, товарищ лейтенант? Зарыли бы в стожок...

– Нет!
– жестко сказал Ивановский.
– Не пойдет. А вдруг немцы? Тогда как: нам жить, а ему погибать?

Что тогда генерал скажет? Помните, он наказывал: держитесь там друг за дружку, больше вам не за кого

будет держаться.

– Так-то оно так, - вздохнул Краснокуцкий.
– Да только бы не напрасно тащили...