— Видите что-нибудь, сэй?

Келвин Тауэр присмотрелся, уже собрался покачать головой, потом присмотрелся внимательнее.

— Мерцание. Как горячий воздух над жаровней. Кто там? Где это?

— Пока будем считать, что никто. Что у вас в руке?

Тауэр поднял руку, в которой держал конверт, очень старый. Эдди увидел на нем четыре слова, написанные двумя строками:

а ниже — те же символы, что на двери и ящике:

«Куда-то мы, похоже, приплыли», — подумал Эдди.

— Когда-то в этом конверте лежало завещание моего прапра-прадедушки, — пояснил Келвин. — Датированное 19 марта 1846 года. Теперь в нем лишь один листок бумаги с именем и фамилией. Если вы, молодой человек, назовете их мне, я сделаю все, о чем вы просите.

«Ну вот, — подумал Эдди, — очередная загадка». Только на этот раз на карте стоят не четыре жизни, а существование всего живого.

«Слава Богу, что загадка легкая», — сразу же последовала другая мысль.

— Фамилия — Дискейн, — ответил Эдди. — Имя скорее всего Роланд, имя моего старшего, или Стивен, имя его отца.

Вся кровь мгновенно отлила от лица Келвина Тауэра. Эдди и не знал, удастся ли тому устоять на ногах.

— Святой Боже на небесах, — выдохнул он.

Дрожащими руками Тауэр достал из конверта древний, хрупкий лист бумаги, который в этой реальности пролежал в конверте более ста тридцати лет. Сложенный вдвое. Тауэр развернул его и положил на стойку, где они смогли прочитать слова, которые Стефан Торен написал тем же твердым почерком, каким надписывал конверт.

Потом разговор продолжался еще минут пятнадцать, Эдди полагал, что и в эти минуты было сказано что-то важное, но все решилось именно в тот момент, когда он назвал Тауэру фамилию, записанную его трижды прадедушкой на листке бумаги за четырнадцать лет до начала Гражданской войны.

Во время этой беседы мнение о Тауэре сложилось у Эдди самое негативное. Нет, конечно, он проникся к нему определенным уважением (как проникся бы к любому, кто сумел продержаться двадцать секунд против громил Балазара), но в принципе Тауэр ему не нравился. Чувствовалась в нем какая-то заведомая глупость. Эдди подумал, что к этому приложил руку психоаналитик, объяснивший Тауэру, что тот должен сам заботиться о себе, быть капитаном собственного корабля, ковать собственное счастье, уважать собственные желания, и так далее, и тому подобное. Полный набор дежурных фраз и терминов, призванных убедить человека, что быть эгоистом это очень даже хорошо. Более того, благородно. Так что Эдди не удивился, когда Тауэр признался ему, что Эрон — его единственный друг. Удивляло как раз наличие этого друга. Такие люди никак и никогда не могли войти в ка-тет, стать его частью, и Эдди тревожило, что их судьбы оказались так крепко повязаны.

Ты просто должен доверять ка. Для того ка и существует, не так ли?

Так-то оно так, но Эдди это определенно не нравилось.

Эдди спросил, есть ли Тауэра перстень-печатка с надписью «Ex Liveris». На лице Тауэра отразилось недоумение, потом он рассмеялся и сказал, что Эдди, должно быть, имеет в виду «Ex Libris». Порылся на полках, нашел нужную книгу, показал надпечатку на титульном листе. Эдди кивнул.

— Нет, — ответил Тауэр. — Но такой перстень мне бы очень подошел, не так ли? — Он пристально всмотрелся в Эдди. — А почему вы спросили?

Но Эдди сейчас не хотелось говорить Тауэру, что в будущем ему придется спасать человека, который в тот самый момент странствовал по тайным хайвеям множества Америк. Во-первых, такой рассказ мог бы свести Тауэра с ума, во-вторых, ему хотелось вернуться через ненайденную дверь до того, как Черный Тринадцатый причинит Роланду непоправимый вред.

— Не важно. Но если увидите такой перстень, купите его. Еще один момент, и я ухожу.

— Какой?

— Вы должны пообещать мне, что уйдете сразу же после меня.

Тауэр заартачился. И вот это упорное нежелание предпринять хоть какое-то действо, сдвинуться с места, что-то изменить в заведенном порядке вещей страшно не нравилось Эдди.

— Ну, по правде говоря, я не знаю, получится ли у меня. Предвечернее время для меня самое жаркое. Люди частенько заходят в магазин после работы. Вот и мистер Брайс обещал зайти за первым изданием романа Ирвина Шоу «Растревоженный эфир», о сотрудниках радиостанции во времена Маккартни… Я должен сначала заглянуть в ежедневник, посмотреть, какие у меня назначены встречи…

— Вам нравятся ваши яйца, Кел? Вы так же привязаны к ним, как они — к вам?

Тауэр, который размышлял о том, кто будет кормить Серджио, если он вдруг так резко сорвется с места и укатит в Новою Англию, недоуменно вскинул глаза на Эдди, словно впервые услышал это простенькое, из четырех букв слово.

Эдди кивнул.

— Ваши яйца. Яички. Кокушки. Камешки. Ваши cojones [76] .

— Я не понимаю…

Чашка Эдди опустела. Он налил в нее кофе. Пригубил. Отметил про себя отменный вкус и крепость.