Сначала он услышал тонкий писк комара над самым ухом, потом шаги прохожих на улице, внизу, но ничего этого не узнавал; взгляд его не отрывался от полинялой занавески, колыхавшейся на ветру. Все было погружено во тьму. Потом он увидел, как внесли лампу: желтый комочек света проплыл через комнату и остановился в нише. Ему положили на лоб влажную тряпку… Это все, что он мог вспомнить, а до этого как будто ничего и не было.

Он попытался встать. Подполз на четвереньках к узкому окошку, чуть приподнялся и выглянул наружу. Мягкий ночной ветер коснулся влажной тряпки у него на лбу. Тряпка сползла на глаза. Он снял ее и стал смотреть на улицу. Внизу, далеко, светил фонарь. На улице никого не было. Где-то слышались шаги. У него кружилась голова. Шаги не затихали. Потом собака прошла вслед за своей длинной тенью по выпуклым булыжникам мостовой – вперед, в даль, в темноту, в невидимость… Все так же слышались шаги, но никого не было видно.

Он сел у окна, посмотрел на занавеску, раздуваемую ветром, и подумал о жене – это она принесла лампу. Он заснул, а когда проснулся – проснулся внезапно, охваченный испугом, – почувствовал, что кто-то спит рядом с ним, и, прежде чем его глаза смогли хоть что-то различить в темноте, понял: это жена, его жена.

В тишине ночи комната, освещенная тусклым светом лампы, казалась пустой. Кожа спящей жены, покрытая множеством теней, отдавала желтизной. Он пытался увидеть ее закрытые глаза, волосы и привыкал к темноте. Он слышал ее сонное дыхание. Вдруг почувствовал боль во всем теле. Голова закружилась. Он вытянулся на спине и уставился в потолок. Сон не приходил. Он смотрел на закопченные балки потолка, вырисовывавшиеся у него над головой, и вспоминал, что, падая с лестницы, думал о жене. А жена спала, и не было ее взгляда, обычно такого живого и веселого, и она казалась холодной, словно застывшая пена. Так он рассматривал ее и вдруг заметил, что жена уже открыла глаза и пристально на него смотрит.

Жена сонно улыбнулась и спросила:

– Ну как ты, бедненький мой?

Ночь тиха, фитилек лампы привернули. Он вдыхал терпкий запах ее кожи.

– Хорошо, что не поранило нигде, и голову, слава Богу, не расшиб. Все обошлось.

А ведь он упал.

Жена повернулась, обняла мужа за плечи, притянула к себе, он тоже повернулся к ней. Поцеловала его.

Муж смотрел ей в глаза, а она уже обнимала его. Она поцеловала его снова, более страстно и продолжительно. Он уже не видел глаз жены. Взгляд его утонул в ее волосах, он прижимал ее к себе, вдыхая запах ее кожи, обнимал все крепче – и вдруг услышал, как заорала кошка. Что, и она тоже?… Все его мысли смешались, он больше ни о чем не думал и только желал ее, хотел брать и брал, он был весь в желании. Жена металась и прижималась к нему, потом спросила: «Не плохо тебе?», а он снова желал ее, и жена снова: «Дорогой ты мой!», и снова: «Не плохо тебе?» Он прижал ее к себе, и вдруг внезапный вопль, страшный в своей неожиданности, заставил его содрогнуться – это орала невидимая в темноте кошка. А потом он оправился от испуга и вот уже скользил, освобожденный, как бывает в хорошем сне – парил в воздухе, над пустою глубиной, и тело его расслаблялось, содрогалось и снова расслаблялось, он становился легким, а потом вдруг весь одеревенел, и жена спросила: «Не болит нигде?», а он положил руку на ее грудь и устремил взгляд на косые балки потолка, казавшиеся в ночной темноте какими-то мягкими и рыхлыми. Сказал:

– Нет.

Жена спросила:

– Хорошо было?

Он убрал руку с ее груди. Жена спросила:

– Что ж ты не поберегся вчера? Он молчал.

– Как же я волновалась!

Он лежал, уставившись в темноту.

– Знал бы ты, как долго был не в себе! А только очнулся – и сразу заснул. Но хорошо уж, что ничего с тобой не сталось, крови не было. – Чуть погодя она сказала: – Ну скажи что-нибудь.

– Спать хочу.

Но он не заснул. Не спалось. А жена уже не была для него притягательной мечтой, и стерся полностью рисунок на стене. А вчера он упал. Он пытался вспомнить, что было еще, но ничего не получалось. Мысль застряла на месте, он не мог думать и не спал, пока наконец не впал в беспамятство. Это был тот тяжелый, не приносящий освежения сон, какой обычно наступает после долгой бессонницы. Когда он очнулся, день уже был в разгаре. С улицы доносился шум проснувшегося города, а он и не думал, что время уже к полудню. В комнате не было никого, кроме спящей дымчатой кошки.

Вошла жена. Сказала:

– Пока ты спал, Азиз приходил. Он вспомнил вчерашнее.

– Заходил за тобой – идти на работу. Он взглянул на нее.

– Ты не просыпался, он и ушел. Тогда он поднялся. Ноги слегка заныли. Жена спросила:

– Ну, теперь все хорошо? Но хорошо не было.

Болела голова, идти на работу совсем не хотелось, хотелось спать, хоть голова была тяжелой от долгого сна. Потом, сидя в темноте, он слушал, как жена возится по хозяйству. Слышно было, как во дворе играют и кричат соседские дети и женщины моют у бассейна посуду.

Когда они лежали, отдыхая после обеда, жена спросила:

– Не лучше тебе?

– Болит.

– Хочешь, потру?

Он посмотрел ей в глаза. Жена обняла его:

– Ну что сделать, чтобы тебе полегчало?

Она повернулась к нему и попыталась подсунуть под него руку.

– Не надо, – сказал он и слегка приподнялся, высвобождая руку жены.

– Устал? – спросила она и потом добавила: – Ничего, все пройдет.

Он все так же смотрел в потолок, и мысли по-прежнему разбегались.

– Ну что ты меня дразнишь?' Давай скорее, – сказала жена, целуя его.

– Больно уж ты горячая, – холодно отрезал муж. Жена опять поцеловала его. Он спросил:

– А когда меня днем нету, что ты делаешь?

– Сейчас-то ты есть, – и пощекотала его.

– Что за глупости. – Он смотрел в потолок, а жена прижималась к нему, пыталась повернуть, но он оставался неподвижным.

Жена встала.

Поняв, что жена обиделась, он почувствовал, как захотел ее, а оттого, что был виноват сам, захотел еще сильней. Но ее уже не было рядом. Ему хотелось, чтобы она вернулась, но сама – так, чтобы никак не звать ее, даже взглядом. Он услышал, как захлопнулась дверь.

Потом она вернулась. Во все время ее отсутствия, показавшееся ему невыносимо долгим, он не отрываясь следил за дверью и за дымчатой кошкой и вслушивался в звуки на лестнице и в шорохи, производимые кошкой, и мучился желанием. Она подошла к шкафу и достала узел с шитьем.

– Куда ходила? – Он хотел сказать помягче, что, мол, дуешься, но удержался и вместо этого буркнул: – Куда ходила?

Жена сказала, зачем уходила.

Дымчатая кошка не спеша прошествовала из угла комнаты на улицу.