Утром жена разбудила его.

– Опоздаешь, – сказала она.

Но ему хотелось спать. Нога уже не болела, но приятнее было сознавать себя больным. Он уже просыпался средь ночи, но тогда нахлынувшие мысли понеслись, завертелись… он не помнил о времени, не помнил, сколько это длилось. Иногда он проваливался в сон, сознание то цепенело, то вновь оживало; иногда соскальзывал в какое-то жаркое воспаленное бодрствование и тогда не сознавал, виденное им только что было во сне или в воображении. И при всем этом хаосе беспорядочно мелькавших мыслей он помнил, что болен и ему будет хуже и хуже. И вдруг, когда он скользил, увлекаемый горячечным бредом, сонное наваждение кончилось. Все исчезло, и только черная пустота пролегла между кошмаром ночи и горечью пробуждения. Сейчас он хотел спать и не идти ни на какую работу. Он ничего не ответил жене.

Она сказала:

– Там Азиз тебя ждет за дверью.

– Не видишь, что ли, не могу я? Сама не могла сказать, что не выйду?

Взглянул на жену и остался доволен своей грубостью.

Жена молча вышла и скоро вернулась. Ему не хотелось вставать. Он ждал, что жена что-нибудь скажет. Но она молча занималась своими делами. В комнату вошла кошка.

Он, устав ждать, спросил с деланным гневом:

– Зачем разбудила?

– Азиз за тобой заходил. Не слыхал, что ли?

– Напрасно заходил. Чего лезет не в свое дело? Жена промолчала.

– Если снова придет, скажи – покамест ходить не будет.

Жена промолчала.

– Поняла? Так и скажи – покамест не выйдет.

– Долго не будешь ходить?

– Всегда.

Жена посмотрела на него и проговорила:

– Так и будешь спать?

– Захочу и буду. Сам себе хозяин.

– Ты что так разговариваешь? – сказала жена.

– Очень хорошо разговариваю.

Кошка мяукнула. Муж крикнул: «Провались ты» – и швырнул в нее башмаком. Кошка отскочила. Он встал и сказал:

– Выгони ее.

– Господи, да что с тобою? – Жена, как ни сдерживалась, не могла скрыть удивления.

Муж вышел из комнаты, потом вернулся, съел кусок хлеба, оделся и ушел из дома.

В тот день он до обеда блуждал по улицам. Бродил по базарчикам и переулкам, где уже давно не бывал, и наслаждался сознанием того, что не пошел на работу и нагрубил жене.

Он представлял себе, что жена ведь тоже могла бы ответить ему грубо, и что бы он в таком случае мог ей наговорить, и как бы мог ее побольнее задеть, чтобы показать ей, кто из них главный.

Дойдя в своем воображении до этой точки, он возвращался и начинал все сначала, и снова испытывал наслаждение. Постепенно к этому прибавилась мысль, что если бы он тогда вышел и при жене ответил бы на приветствие Азиза грубостью и обругал его – как было бы хорошо. Потом он стал представлять себе, что так оно и случилось, и, натешившись этим, снова возвращался к началу.

Потом он решил, что не будет ласкать жену, не будет, пока она сама не подойдет и не станет умолять его.

В тот день, к вечеру, когда он проснулся, жена спросила:

– Ну как ты? Он не отозвался.

Жена спросила:

– Не тошнит тебя?

Он не знал. С чего бы вроде?

– Вставай, сходи прогуляйся.

Вроде не мешало бы, но теперь ему уже расхотелось.

Жена сказала:

– Вставай, сходи, купи на ужин чего-нибудь.

– Так и говори. Сразу бы сказала, – и передразнил жену: – Не тошнит тебя?

Жена встала, накинула чадру и открыла дверь. Муж сказал:

– Сходи, прогуляйся маленько.

Та молча вышла. Кошка отправилась следом.

Ему хотелось, чтобы жена не уходила, чтобы она могла слышать его, чтобы он мог еще и еще язвить ее. И запустил в кошку вторым башмаком.

Теперь комната была пуста, но он мучился, понимая, что его все равно не оставят в покое. Он знал, что скоро его одиночество кончится, а ему хотелось, чтобы оно не кончалось. На глаза попалось зеркало, висящее на стене. Он поднялся и подошел к нему. Зеркало, потемневшее и мутное, было подвешено за крючок, припаянный к металлической рамке, в одном из углов его было потускневшее изображение цветка. Он стал смотреться в зеркало и не мог оторвать взгляда от своих глаз, он вглядывался и вглядывался и настолько погрузился в них, что могло показаться, что он заснул стоя; он уже не понимал, где он, что вокруг него, и видел только свои глаза. Он не мог ни о чем думать, для него существовал только взгляд собственных глаз… Так он стоял, пока внезапная дрожь, начавшись от лодыжки, не сотрясла все его существо. Он догадался, что это кошка задела его хвостом. А кошка, когда он так внезапно вздрогнул, отошла, села поодаль и стала вылизывать лапку.

В нем что-то зарождалось, что-то горькое, оно росло, раскрывалось, и горечь овладевала им все сильней. Он схватил зеркало и бросил в кошку. Кошка убежала. Он вышел следом.

Солнце уже покинуло двор. Он в нерешительности остановился возле бассейна. С улицы доносились крики и топот играющих детей. Их гомон раздражал его. В поисках кошки он окинул взглядом цветник, где земля, утоптанная от постоянной беготни детей, была склизкой от мыльной воды, выплескиваемой после стирки, и бедный соседский домишко, перед которым росло всего три гранатовых деревца, чьи плоды, не успев созреть, становились игрушками под ногами ребятишек.