— Нам еще повезло, — сказал он, отфыркиваясь за кормой. — Сегодня море спокойнее. Вчера бы этот номер у нас не прошел.

— А вы уверены, что сегодня пройдет? — Работая черпаком, Маша быстро согрелась, но почувствовала, что больше не может не только вычерпывать воду, но просто держать себя на поверхности.

— Кажется я готова, — отплевываясь, простонала она. Руки ее онемели. Движения стали судорожными.

— Что значит «готова»? — вдруг рассердился рыжий. Его почти сросшиеся на переносице брови напоминали бурые водоросли. — Залезайте с кормы и ложитесь! — скомандовал он.

— Не залезть мне, — виновато призналась Маша, чувствуя, что вот-вот сведет ноги.

— Как это «не залезть»?! — крикнул он у самого ее уха. — А ну, живо! А то рассержусь! — Это было непостижимо: не слова и даже не интонация голоса, а коснувшиеся ее руки вдруг вернули ей силы, и Маша ухватилась за борт.

— Не подтянуться мне… — стонала она, отворачиваясь от бьющей в лицо волны.

— Дайте ногу. Не выпускайте кормы! Подтягивайтесь! Вот так. Ну что, легче?

Маша легла грудью и, тяжело вползая, уже там, в шлюпке, погружалась в воду.

— А теперь вычерпывайте! — приказал рыжий. — Вычерпывайте! Я не машина держать!

Она хватилась, что черпак — за бортом. Попробовала дотянуться, но испугалась, что лодка опять зачерпнет, сжалась в комок, затем, потянувшись, достала таки деревянную ложку, когда волна подтолкнула ее ближе к борту, и принялась вычерпывать, опираясь рукой и ногами о дно. Потом, поднялась, догадавшись, что можно сидеть. Работала исступленно, чувствуя что человек за бортом держится из последних сил. Это подтверждалось его молчанием.

— Дайте руку! — крикнула она.

— Ступайте вперед! Вперед, я сказал! — крикнул рыжий, откашливаясь. Он медленно вползал на корму. Отдыхал, снова полз. Потом замер без сил. Широкое лицо его то багровело, то становилось синим.

— Я помогу вам, — сказала Маша, перелезая к нему.

— Не шевелитесь! — прорычал он, хватая ртом воздух. Из груди вырывался хрип. Наконец, подтянув ноги, он сел. Какое-то время сидел без движения, потом неожиданно заговорил: «Вот это встреча! Всю жизнь мечтал побывать на море! Только вчера прилетел. Я раньше еще не видел сразу столько воды!»

— Неужели отец не возил вас на пляж?! — удивилась Маша.

— Отца мы почти не видели. Бывало появиться, крепко прижмет, ощупает, что-нибудь спросит, убедится что у нас все на месте — ноги, руки и прочее, как у людей, и снова исчезнет… Ладно… — прервал он воспоминания, — взглянем, что мы имеем.

— Весло — доложила Маша, — и черпачок.

— Черпак это вещь, — сказал рыжий, вынимая единственное весло из уключины. — Что бы мы делали без черпака? — Он устроился на корме и стал потихоньку грести то слева, то справа.

— До лодочной станции засветло не добраться, — подумал он вслух. — Успеть бы — до берега.

— Не успеем: — сказала Маша, — здесь короткие сумерки.

Она сидела, скрестив на коленях руки. Море совсем успокоилось. Багровое око солнца почти касалось воды. На горизонте вспыхнул маяк.

— Все-таки я везучая, — думала она. — Это чудо, что мне посчастливилось встретить его в человеческом муравейнике, где имя, адрес, профессия — все спрессовано в индексе — наборе цифр, без которого не отыщешь теперь даже близкого человека.

Она заметила, вдруг, что рыжий разглядывает ее руки. Но не спрятала их, а улыбнулась — «пусть смотрит».

Из-за мыса выскочил глиссер. Он летел, едва касаясь воды.

— Наверное за нами, — предположила Маша.

Описав дугу, глиссер заходил со стороны солнца. Человек на корме перестал грести, положил весло. В вечернем свете его рыжие волосы казались еще рыжее. Глиссер несся беззвучно. За штурвалом во весь рост стоял богатырь в красных трусах. На фоне солнца его фигура казалась вылитой из бронзы.

— Артист! — засмеялась Маша.

— Есть вещи забавнее, — сказал рыжий. — Еще вчера мне бы и в голову не пришло, что я продержусь на воде хотя бы минуту.

После душа она задержалась в салоне-гардеробе лодочной станции. Обычно Маша надевала первое, что предлагал модельер-автомат. Но сегодня выбор вечернего платья стал вдруг проблемой: ей не хотелось «выглядеть пресно». Она потратила на туалет уйму времени и осталась собой недовольна.

Рыжего Маша увидела в холле. В одежде он показался ей старше. Впрочем, после всеобщей ретемперации, о возрасте стало трудно судить. Молодость продолжалась теперь до восьмидесяти, но то, что начиналось за ней, отнюдь еще не было старостью, — а долгой прекрасной порою зрелости.