Компьютер тем временем выдал:

— Значит, это всё-таки был ты… Во главе всей затеи.

— Мы вроде бы на «вы», — машинально поправился Иннокентий Игоревич. — И я бы не стал, э-э… преувеличивать свою роль. Я просто ввожу код. Иначе спутник… э-э… не сработает.

— Как же это я тебя проглядела, — Яна явно не слышала, — ну конечно, интернет, то-сё… На кого работаешь? Кто дал код?

— Код предоставили американцы, — спокойно сказал Зайцев. — Я точно не знаю, кто. Один мой бывший аспирант там работает, вот он и предложил… э-э… И, — он слегка напыжился, — я не вижу в этом ничего предосудительного. В наше время все так или иначе работают, э-э… на того, кто платит. У меня больная жена. И я не хочу, чтобы она умерла, потому что у меня нет ста долларов на лекарство.

— Жена, значит… А возрождение русского народа, — Яну несло, — возрождение России… И — пассионарную энергию на Москву. На Москву. На Москву. Япона мама, как же я ничего не понимала… Азеры. Сколько в Москве азеров? Миллион с хвостиком. Татар сколько? Я у Геры читала — миллион. Миллион! Миллион, сука!

— Яна Валерьевна, вы успокойтесь… причём тут какие-то татары?

— Армяшек, армяшек полмиллиона! — в голос завизжала Яна. — Грузины, чечены, вьетнамцы всякие! Таджиков двести тысяч, китайцы ещё какие-то… Даги, ингуши. А теперь задачка на вычитание! Сколько в Москве осталось русских? Русских сколько? Из двенадцати миллионов? Считай, быстро?

— Это всё какая-то ерунда… Зачем это всё? Всё равно русских… э-э… вообще белых… всё-таки большинство, — пожал плечами Зайцев. — Иначе было бы… э-э… на улицах заметно.

На экране выскочило:

— А так, ну да, есть такая проблема… н-да, представители Кавказа и Закавказья, так сказать… в основном нелегальные мигранты, об этом теперь много пишут… — Зайцев смотрел на неё участливо и встревоженно. — Яна Валерьевна, у вас зрачки чрезмерно расширены, это нехороший признак. Вы, э-э… в порядке?

— Я-то в порядке, — девушка смотрела куда-то сквозь него, — а теперь скажи вот что. Русские сколько детей имеют в семье? И сколько чёрные? Сравнил? Русские же не плодятся. Не пло-дят-ся. А эти плодятся. Понимаешь?

— Это какие-то демографические проблемы… Какое отношение это имеет к нашим де… — старик осёкся. Яна зло осклабилась.

— Дошло? Так кому же достанется импульс? Тем, кто сейчас, вот конкретно сейчас, зачинает детей. За-чи-на-ет, — перед глазами у неё слегка поплыло, и она пошевелила пальцами в воздухе, пытаясь найти опору. Не нашла. Выпрямилась. Пистолет в руке мешался.

— Зачинает. А мы не того… в гондонах трахаемся… Понятно?

— Ну… вы как-то очень грубо рассуждаете, — замямлил Зайцев, — вам определённо нехорошо…

— Тогда какой же народ мы тут, блядь, собрались возрождать? Чьи детки получат импульс? Похеру, что-ли? Мы разводим чёрный клоповник, и это будет пиздец. Полный пиздец России-матушке. Вот что это такое, — Яна икнула.

Зайцев промолчал.

— Ты можешь убрать спутник с орбиты? Ты вообще можешь что-нибудь сделать? — Яна почесала нос дулом пистолета.

— Нет, — честно ответил Зайцев, снова кладя руки на клавиатуру. — Теперь уже никто ничего не может. Процесс пошёл.

— Господи, какая же всё-таки херня… А сбить? Кто-нибудь может его сбить?

— Разве что американцы. Но у них есть, по-видимому, какие-то специфические интересы, — Иннокентий Игоревич в который раз поймал себя на мысли, что выражается чересчур вычурно: хорошее образование всё-таки иногда мешает жить.

Компьютер напечатал:

— после чего пронзительно запищал.

— Всё, — вздохнул Иннокентий Игоревич. — Код передан на спутник.

Яна снова подняла пистолетик, и, почти не целясь, выстрелила ещё раз.

В этот вечер Ильяс опять заявился обкуренный. Инга боялась этого больше всего: в таком состоянии Ильяс становился настоящим зверем и обязательно делал ей больно. Однажды он прижёг ей клитор сигаретой. Потом он возил её в больницу, платил какие-то деньги, но всё это было уже потом. В другой раз он нассал на пол в уборной и заставил вылизывать языком — хорошо хоть, быстро опомнился. Чаще всего, однако, он её просто бил, жестоко и умело. Ильяс вообще очень хорошо умел бить.

Конечно, жить с Ильясом было стрёмно. Но Ингу судьба тащила пиздой по кочкам уже не первый год. Пожалуй, с самого девяноста третьего. Она тогда была сопливой провинциалкой, попавшей в кипящий московский котёл, как кур в ощип.

Какое-то время она кантовалась с азерботами, промышлявшими на оптовом рынке. Они были, в общем, неплохими людьми, вполне согласными на нехитрый натуральный обмен: жильё и еда за готовку, уборку, и всяческое употребление по женской части. Инга сначала не имела ничего против — чего-чего, а этого добра у неё было завались, мужиков она любила. Но после того, как кавказские орлы завели обычай использовать её в качестве презента для всяких уважаемых людей, Инга сообразила, что ничем хорошим это не кончится: или чей-нибудь обрезанный клюв подарит ей сифак или гонорею, или накурившаяся компания когда-нибудь очень сильно её поуродует. Так и получилось: в один далеко не прекрасный вечер развеселившиеся азеры разложили Ингу на столе, и, после обычного перепихона, начали тушить ей сигареты о соски и засовывать во влагалище пузырёк из-под шампуня. Инга старалась вести себя тихо, хотя искусала себе губы до крови: было понятно, что, стоит закричать, как они её свяжут, после чего начнут куражиться по-настоящему. Тогда ей, впрочем, подфартило: зазвонил телефон, и всей команде пришлось срочно уматывать — решать какие-то вопросы. Она еле выдернула из себя этот проклятый шампунь.