Дождь все еще шел, по-прежнему сильный, безостановочный; по обеим сторонам дороги неслись стремительные потоки воды. Шины убаюкивающе шуршали по мокрому асфальту. На переднем сиденье рядом с Белиндой лежало ее темно-зеленое бархатное платье. «Привезите с собой одежду, которая была на вас в тот день, – предупредила ее Николь, – в качестве дополнительной улики». Платье лежало бесформенным комком, как дурное воспоминание, в которое оно превратилось. Белинда знала, что никогда уже больше его не наденет.

– Детектив Бойд, – представила Николь мужчину, сидевшего в ее кабинете, когда туда вошла Белинда.

Темно-синий пиджак, светло-голубые брюки – мозг ее ни на чем не мог сосредоточиться за исключением различных цветовых комбинаций – голубые глаза на мужественном загорелом лице, рыжий ершик волос на фоне голубоватых стен комнаты. Внешность истинного ирландца. Белинда заставила себя собраться. Вот он, этот момент, когда все должно встать на свои места. Да, Филлип изнасиловал меня, и я хочу, чтобы весь мир узнал об этом. Она бросила взгляд на дверь, мелькнула мысль об уходе.

Не произнеся ни слова, она протянула полицейскому свое платье.

– Оно было на вас? – спросил тот не то чтобы прохладным, но безучастным голосом.

Такова его работа, подумала Белинда. Полицейским нужны только факты.

– Какое-то время, до того как он сорвал его с меня.

Бойд развернул платье, осмотрел его. Белинда заметила разорванный сбоку шов. Треска рвущейся материи она почему-то не помнила. Видимо, как раз в тот момент в ушах у нее звучал ветер.

– А белье? – спросил Бойд.

– На мне его не было.

Прежде чем записать ответ Белинды, он поднял на нее глаза. Ответ ему не понравился – она поняла это. Только дрянные девчонки ничего не надевают под платье. Белинда не могла отвести от полицейского глаз; она испытывала страх, будучи в полной уверенности, что за спиной Николь в углу стоит призрак ее отца и, кивая, бормочет: «Я тебе говорил».

– Вам нужно попробовать рассказать все, что вы помните, – обратилась к ней Николь, и Бойд согласно склонил голову, выражая этим благодарность за помощь.

Белинда слышала свой рассказ как бы со стороны, как бы сидя в зале на лекции. Бойд заставил ее повторить сказанное, время от времени перебивая своими вопросами. Для самой Белинды куда более важными представлялись те вещи, о которых она умолчала. О которых длительное время размышляла после случившегося. Она ни словом не обмолвилась о признании Филлипа, о его больной жене, о его скрытой от всех, замкнутой жизни. Эти его секреты она так и не выдала – каким бы странным после того, что он с ней сделал, это ни казалось.

– Он говорил мне о том, что его беспрестанно мучает тревога и беспокойство, – сказала Белинда, деля правду надвое и отдавая своим слушателям лишь одну половину. – О том, что страдает от людской несправедливости. Мне стало жалко его, и я положила на его ладонь свою руку. Я не пыталась… ну, вы понимаете, соблазнить его или что-то в этом роде.

Белинда считала, что говорит правду. Во всяком случае, в данный момент она стояла к ней почти вплотную.

– Когда он вас ударил? – задал очередной вопрос Бойд.

– Во время… когда уже все началось, наверное.

И вновь она вспомнила взгляд Филлипа. «Ты это заслужила», – читалось в нем. Что-то в ней почти готово было с этим согласиться. Но Бойду знать такие вещи необязательно.

Не проговорилась Белинда и о том неуловимом мгновении, когда сердце ее при мысли, что Филлип вот-вот ее поцелует, учащенно забилось. Она поражалась собственному спокойствию, скучной монотонности своих слов. Сдержанная сухая речь принадлежала кому-то другому, не ей. Возможно, что Филлип был прав – в семени человеческом сокрыты семена чужого характера. Приняв в себя это семя, ты впустишь в свой мир и нечто, принадлежащее другому. Может быть, именно это с ней сейчас и происходит? Не превратил ли он, в каком-то смысле, и ее в своего двойника, не влил ли ей в жилы свою ледяную кровь?

По мокрым улицам Белинда возвращалась домой. Дождь оставил после себя туманную дымку, полотно дороги влажно поблескивало, словно покрытое льдом, – теперь она встала на скованную льдом тропу, которая в обиходе зовется просто жизнью. Где-то далеко-далеко дорога становилась сухой, расширялась, делала плавные повороты – препятствий было уже меньше. Раньше ей, может быть, и удалось бы убедить себя в этом. Но только не теперь. И дело было вовсе не в том, что сейчас Белинда не могла посмотреть дальше, в будущее. Заглядывая туда, она видела одну только долгую, бесконечную зиму. И всюду лежал лед.