— Мама его навещала, да, мам? — довольно улыбался Вася. — Уже неделю его держат в КПЗ.

— А он всё шутит, — Валентина утёрла заплаканные глаза, — говорит: — Чем плохо? Говорит, там даже лучше: тепло, кормят бесплатно, работать не надо, говорит, что давно бы убежал, если б охота была. Охрана у них — никакая: все пьяные, неделю не хватятся. Только ему не нужно. Говорит: бежать ему некуда.

Петруша подумал и сказал:

— Теперь есть куда. Завтра мне надо с ним встретиться.

Утром к дому Валентину Дешовкиной подъехала монастырская машина. Вчерашний водитель скомандовал заспанным ребятам:

— Быстро собирайтесь!

Они не заставили себя ждать. Попрощались с Васей, обнялись с Валентиной. Ася смущённо протянула ей маленькую иконку.

— Казанская. Пусть хранит вас. Спасибо, вы так нам помогли.

— Да чего помогла-то? — грубо отозвалась Валентина, но иконку взяла.

Петя и Ася по-быстрому, боясь прогневать строгого водителя, юркнули в машину и обмерли: впереди, рядом с шофёром, сидел… старец.

— В Москву! На Красную площадь! — то ли попросил, то ли скомандовал старец. — Но по дороге завезём раба Божьего Петра к Телегину, пусть поговорят, а мы с тобой, Ася, прямиком в столицу.

Ваня, уже не стесняясь чужих взглядов, брал Алису за руку, при встрече она позволяла чмокнуть себя в щёчку. Чмокая, Царицын смотрел на крошечный наушник, скрытый под золотистыми волосами, и странная сладость разливалась на сердце: слушайте, завидуйте мне, президентские охранники. Я целую дочку президента, шепчу ей на ухо всяческий бред, и она совершенно от меня без ума.

Это был классический роман на подмостках. В перерывах между репетиций — сорваться с места, опрометью броситься в полумрак закулисья, спрятаться за бутафорскую избушку, залезть между свежих, пахнущих краской декораций — и в полумраке ловить её за руку.

— Вася, Василька… я тебя люблю.

Лгать оказалось несложно, если помнить всегда о великой цели. Первый раз не получилось, но он всё равно встретится с президентом. Расскажет об отце, о том, как беременная мама была в заложницах. О том, как мечтал отомстить за отца, мечтал служить России. Ради этого организовал неформальное движение. Поневоле сделался знаменит, прозвали «московским гаврошем». Потом, разумеется, начались репрессии — выгнали из Кадетки…

— Я тоже тебя люблю, — тихонько смеётся девочка. — Ах, какая же я счастливая.

Режиссёр Ханукаин, поглядывая на влюблённых подростков, хищно облизывается на высоком стульчике.

— Дивно, шик-карно… Ромео и Джульетта! Какая фактура, какие у нас глазоньки, ну совершенно дурные от счастья. Идеальная русская пара!

До Нового года оставалось чуть больше суток.

Конечно, Ивану Царицыну надо было хорошенько выспаться. Но он не сомкнул глаз. Опять знакомо заныло в груди. Так бывало всегда, когда подбирались к Ване думы об отце. Он не решался ещё раз завести с Василисой разговор на эту тему. Досадно, что не состоялась встреча с президентом, и всё из-за лейтенанта Быкова. Да и генерал не захотел даже слушать Ваню. «Без тебя в Кремле обойдутся…» А отцу плохо. Вернее, как сказала вчера мама по телефону: «Всё так же, сынок, без изменений». Отцу плохо, а он тут крутит любовь с дочкой президента, в актёры заделался, с ребятами разругался, лучшего друга подальше послал. Ставрик и Кас-:и из Греции прилетели, а он для них пяти минут не нашёл. Деловой, занятой, куда там! Какая же ты, Царицын, скотина! Ваня ворочался с боку на бок и успокаивал себя тем, что вот разделается с надоевшим ему хуже горькой редьки шоу и… Всё вернётся на круги своя. И с Петей он помирится, и с Зервасами повидается. Вот только отец, с ним-то что будет?

может всё-таки решиться, переступить через себя, через свою гордость и ещё раз попросить аудиенции у президента. Василиса сейчас в рот ему смотрит, она всё сделает для него. Противненько стало на душе. И хочет забыть, а не может: «Ты поступаешь с девочкой подло…» Тихогромыч! Что ты понимаешь в любовных переживаниях? Ой, противно, будто отравился чем-то, подташнивает. Ваня вспомнил про письмо от Геронды. Вернее, он про него и не забывал. Он этого письма побаивался. Потому что несколько слов, в нём написанных, как прямой взгляд самого Геронды — строгий, взыскующий. «Держись твёрдо. Молись. Бойся гордости и славы». Он, кадет Иван Царицын, перед этим письмом как нашкодивший первоклассник перед учителем. Молись… После возвращения из Мерлина, он, помнится, даже молитвослов в иконной лавке купил, тогда знал: без молитвы никак нельзя, она чудеса творит, сам не раз убеждался. А потом закрутило Ивана, со страшной силой закрутило. Ему и не вспомнить сейчас, куда он этот молитвослов засунул… За отца! Родного отца, вот уже сколько времени лежащего под приборами, ни разу лба не перекрестил. Дурак! Иван-дурак, вот уж правда. Прости, отец! Сердце Вани зашлось от жалости к отцу, от вины перед ним. «Господи!» — стал он повторять мысленно, потом жарким шёпотом: — «Господи! Помоги! Ведь отец молодой, мама молодая, ведь он, отец, Родине служил, Господи! Ведь он любит её, Россию, помоги!» Ваня встал, включил свет, достал письмо Геронды и не отвёл от него трусливого взгляда, а смело, головой в омут, всмотрелся в каждое слово. «Молись».

— Господи! Ты же можешь всё. Сколько раз Ты приходил на помощь мне, Ване Царицыну, когда, казалось, всё — завал. Прошу, помоги. Отцу помоги, не за себя прошу.

Стало светать. И Ваня испугался этого света. Будто занавес стал раскрываться — медленно, неотвратимо. Да, да, занавес, скоро, сегодня (!) он раскроется, и Иван-дурак в красной скоморошечной рубахе предстанет перед тысячью глаз. С расхристанной душой, жалкий, запутавшийся, одинокий. Он опять глянул в письмо. И опять — как по глазам хлестнуло стыдом. «Господи!»

Уже под самое утро он забылся. А открыл глаза — первая мысль жестоко пробила сонный разум: «Сегодня. До шоу осталось несколько часов».

Он уже вышел из метро и направлялся в сторону Красной площади. Зазвонил мобильник. Знакомый набор цифр — мама. Ростов-на-Дону. Ваня отошёл в сторонку, стал почти впритык к красному зданию музея Ленина.

— Я слушаю, мама.

— Сынок! — голос мамы был не такой глухой, как обычно. — Сынок, отцу лучше, он открыл глаза! Врачи говорят: всё не так плохо.