Галактионов упрекнул себя, вспомнив о своей недоверчивости к Мартинсону. Раньше он думал, что Мартинсон, замкнувшийся в круг своих опытов, болезненно самолюбивый и по-своему завистливый, никогда не окажет надежной поддержки. Эти предположения оказались ошибкой. Даниил Романович позвонил Мартинсону в лабораторию, поблагодарил за статью. Но в ответ услышал ворчливое замечание старика: в рабочие часы не стоит и минуты тратить на слова благодарности и выслушивание этих слов.

Арвий Шельба, ознакомившись со статьей Мартинсона, сказал Галактионову:

— Насчет омоложения — это он имел в виду меня. Я сам знаю, что возврат организма к молодости невозможен. Склероз — вот в чем все дело… Но вызвать хоть не на долгое время ощущение молодости можно. И за эти минуты, часы радостной жизни, человек будет благодарен.

Галактионов согласился с ним.

Он чувствовал себя именинником. Теперь не страшен Себастьян Доминак — он один и ничего не сможет предпринять…

Из института Даниил Романович пошел домой пешком: Макс явился с забинтованной головой, и Галактионов не разрешил ему сесть за руль, уговорив идти отдыхать. Макс молча согласился. Он был чем-то крайне озабочен.

У Даниила Романовича возникла мысль заказать разговор с Москвой, вызвать к телефону жену. Но он тут же оставил эту мысль. Пришлось бы говорить не только о радости, но и о своей тревоге, о том сложном и трудном положении, в котором он здесь оказался. А разговор тут подслушают и изобразят в газетах как вопль отчаяния.

Зачем беспокоить жену и друзей? Лучше послать через Латова скромную благодарность и признательность за поздравления — пусть напечатают это в советской прессе.

По дороге Галактионов купил в киоске иллюстрированный журнал. Роскошная бумага, отличная печать, изумительной яркости краски… Но Даниил Романович не мог понять, что было изображено этими красками. Одна из репродукций треугольниками из осколков разноцветного стекла изображала, судя по подписи, утро. Под другой была подпись «Любовь» — две уродливые фигуры, без голов и без ног, будто две сросшиеся кости.

Даниил Романович бросил журнал и поднялся к себе в квартиру. Снова он подумал о телефоне и решительно сказал: нет! Разговор его будет подслушан и обращен против него.

Галактионов захватил с собой из дому небольшой фотоальбом. Пограничники и чиновники Атлантии, проверяя чемоданы, не обратили внимания на этот альбом, и он остался. Даниил Романович часто открывал его, люди на фото оживали, он как бы разговаривал с ними, вспоминал родные места, дальние поездки.

На первой странице — он с женой, оба еще молодые. Она смотрит прямо, но голову слегка наклонила к нему. Она, кажется, говорила что-то в эту секунду. Что? Ах, да! Ведь это фотографировала Роза, и ей было 12 лет. Мария сказала, что Роза, когда сосредоточена, похожа на отца. Это было незадолго до войны.

Вот военные снимки. Он в простой шинели, с прямоугольником в петлицах. Снимков много, по ним можно вспомнить весь путь армейского полевого госпиталя. Несколько снимков брата Николая, они были присланы на фронт с Урала. У Николая худое лицо, усталый взгляд.

Дальше тусклые любительские снимки: два охотника рассматривают убитую добычу — это на севере; сад с солнечными бликами на земле, за садом панорама гор — Казахстан, Алма-Ата…

Даниил Романович перекинул еще два листа. В правом углу — след от содранной фотографии; на ней один глаз и половина носа: будто человек смотрел в замочную скважину белой двери. И правда, — этот человек подсматривал…

Как-то Галактионов в частном разговоре с похвалой отозвался об успехах одной из стран в борьбе с полиомиэлитом. В другой раз примерно то же сказал о медицинских инструментах. Ознакомившись с солидным трудом профессора Себастьяна Доминака, содержащим многочисленные наблюдения над организмом людей престарелого возраста, он отметил в статье ценность этого труда. На квартире у Галактионова были кое-какие заграничные вещи, и он не скрывал, что они ему нравятся. «Преклонение перед иностранщиной» — так назвал все это человек, смотревший сейчас одним глазом с содранной фотографии: Галактионов когда-то считал его другом. Обвинение пришлось в самый разгар борьбы с космополитизмом. Последовал перевод из Москвы в Алма-Ату.

Со временем все стало на свое место, он вернулся в Моск ву, в свой институт. Потом он не жалел о годах, прожитых в Алма-Ате, — город этот остался близким. В нем Роза закончила медицинский институт и сейчас работает в Казахстане.

Но одну ошибку Галактионов допустил сам, в этом он со всей беспощадностью к себе признался только здесь, в Атлансдаме. Не стоило хвалить Доминака. Ведь и тогда чувствовалось, что за скрупулезными описаниями каждого явления долголетия, в тенденции к точности скрывается скованность ума, который не способен видеть дальше принятых раз и навсегда догм. Поэтому и все эти описания, многочисленные примеры, рассмотренные детально, каждый в отдельности, без обобщающих выводов, оказывались лишенными научного значения.

Похвала, видимо, дошла до Себастьяна Доминака: он активно поддерживал кандидатуру Галактионова на Международном геронтологическом конгрессе. Они там жали друг другу руки, выражали радость, что будут работать вместе. Недолго же продолжалась эта дружба…

Даниил Романович полистал альбом и вернулся к казахстанским снимкам. По снежной целине пробиваются автомашины-будки. То едут специалисты — агрономы, гидротехники, землеустроители, работники здравоохранения. Они обследуют бескрайние степи, выбирают места под центральные усадьбы будущих целинных зерносовхозов. В экспедиции входили и ученые-медики, они обследовали эти места с точки зрения санитарного благополучия. С большим трудом доставался каждый километр пути. Это видно и по снимкам. Вот члены экспедиции, в полушубках, шапках-ушанках, в валенках (точь-в-точь зимой на фронте), толкают будку, вот раскапывают снег и подкладывают под буксующие колеса бурьян. А вокруг — бело, и горизонт слился с небом. Вот вся группа медиков: устали, прислонились к будке машины; шофер, открыв дверцу кабины, смотрит угрюмо, проклиная дорогу.