Они пришли к выводу, что Браун убит по указанию начальника штаба: Юв в точности передала разговор с капитаном, а Гуго, узнав о событии у магазина «Лотос», привязался к Максу и рассказал о предложении Кайзера насчет «амура с крылышками», убийство которого обещано хорошо оплатить и подготовить так, что даже полиции не будет на месте… Браун отказался участвовать в страшной казни политических заключенных, рисковать собой и жизнью тех охранников — солдат, которые должны стоять в оцеплении на полигоне во время взрыва. Его не могли уволить в отставку. Браун отлично осведомлен о замыслах Фромма, такого человека Фромм не выпустит живым… Латов согласился: да, правда именно в этом. Но никто в Атлансдаме не посмеет даже заикнуться о Фромме. Выход один — надо настаивать, чтобы следствие велось более широко, чтобы Кайзер попался. Полиция уверяет, что он куда-то исчез. «Есть другой выход», — сказал Галактионов Латову, — но меня немного беспокоит одно обстоятельство…»

— Дадут ли нам сказать слово правды, Макс?

— Нет, — Макс кинул в пепельницу потухшую сигарету. — Сегодняшний номер нашей газеты снова конфисковали.

— Я не о том, — задумчиво сказал Даниил Романович. — По всей вероятности. Кайзер тоже убран, и это логично, с точки зрения Фромма.

— Тогда где же выход? Кто укажет убийцу?

— Браун.

Макс скучно улыбнулся.

— Шутите, Даниил Романович. Неподходящее время…

— А вы забыли про мой аппарат?

Нет, Макс не забыл. Но как-то не верилось, чтобы мертвый мог заговорить. Изумительный человек Галактионов! Что и говорить, великой силы и ума. Но ведь непредвиденный пустяк может испортить все, а Галактионов, кажется, этого не учитывает.

Между тем Даниил Романович продолжал:

— Да, время не для шуток, но очень подходящее для того, чтобы показать всем, чего я достиг. Я не вмешиваюсь в чужие дела, только защищаюсь — и это право каждого человека. Я тут пережил многое, Макс, я должен был проглатывать горькие пилюли инсинуаций и терпеть травлю. О, теперь схватка будет серьезной, и хочется побоксировать как следует. Цель борьбы нашей сейчас настолько важна, что было бы низко называть эту схватку дракой. Но я называю именно дракой, так как хочу в ней использовать некие невинные приемы, которые противник может посчитать нечестными. В драке можно к ним прибегнуть. Вы хотели показать мне свой прием в боксе? Он честный или нечестный?

— Пожалуй, его еще никто не знает. Это не нырки головой вперед, — ответил Макс. — И неизвестно, как окрестят судьи ринга.

— Вот именно неизвестный, а потому неожиданной силы. — Даниил Романович встал, прошелся широкими шагами по комнате, глянул в окно, повернулся к Максу. — А у вас настроение, кажется, не очень-то оптимистическое.

Это была правда. Макс дважды пробирался в лагерь к заключенным, проявив при этом много выдумки, изобретательности, отчаянно рискуя. И почти никакого результата.

— Что-то не так идут у нас дела, — сказал он тихо. — Я говорю не о нас с вами, вы понимаете? — Галактионов кивнул, и Макс продолжал: — Себя не жалеешь, а вот — неудачи. Мне кажется, и наши с вами дела скверны. Вы сказали: Браун… Я ведь кое в чем разбираюсь, знаю суть вашего открытия. Так вот — тело в морге вскрывали. Как вы сможете оживить Брауна?

— Вскрывали? — Даниил Романович побледнел. — Откуда вы знаете?

— Такой порядок, он вам известен лучше, чем мне.

— Фу! Вы меня напугали, — облегченно вздохнул Даниил Романович, присаживаясь в кресло. — Я думал, вы точно знаете. Нет, дорогой Макс, вскрывать его не будут. Во-первых потому, что порядок, о котором вы сказали, на военных не распространяется. Во-вторых, Фромм не допустит вскрытия. Ему нежелательно заключение экспертов, что Браун погиб от бандитского удара кастетом: ведь тогда придется принять мое указание на Кайзера — это его след. Фромму такое не подходит.

— Вы правы. Я об этом не подумал. — Макс оживился, закурил сигарету.

— А теперь поговорим о бедной Эрике Зильтон.

Макс подробно рассказал о своем посещении Рабелиуса. Конечно, в лагере заключенных нет ни отца, ни брата Эрики — она росла сиротой. Макс сказал о некоем Зильтоне для того, чтобы припугнуть аббата. Эрика не сошла с ума. Ее заперли в дом сумасшедших только потому, что она заговорила об аббате… Надо повидать Эрику, поговорить с ней.

— Я должен держать себя так, как будто ничего не случилось, — сказал Даниил Романович. — Пусть думают, что я и не пытаюсь бороться. А сейчас надо немного отдохнуть. Ночью не придется спать. Эта ночь решает все.

Ночь…

В притихших узких улицах, как в коридорах, чувствуется прохладный ветер-сквозняк. В глубине их — темнота. Рекламные огни сияют в вышине; чем дальше за полночь, тем меньше их. Жары как не бывало.

Жизнь в Атлансдаме не замирает даже ночью: она распадается на очаги. Людно возле ресторанов — черные с продольным блеском машины подъезжают и отъезжают. На черном асфальте остаются влажные следы. Временами грохочет электропоезд, проносящийся по высокой, над домами, дороге. А в улицах дальше от центра — тихо, темно и прохладно. Тут город похож на подземелье с ровными пещерами — коридорами улиц. Черный свод неба непроницаем и тяжел.

В Атлансдаме почти никогда не видно луны, она прячется за домами или закрыта дымом заводов.

На одной из малолюдных дальних от центра улиц находится паталого-анатомический институт. Цокольный этаж мрачного здания отделан мрамором. Тут, внизу, помещается морг. Над дверью, ведущей в морг, черные буквы латинской надписи; от нее веет печалью, которая невольно охватывает душу, мешая понять мудрость, заложенную в одной этой фразе:

«Хик лекус эст уби морс гаудет, сукурренс витам»*. [5]