– Идиот!

Он был идиот только в том смысле, что низким душам никогда не постичь душу высокую – то есть толпа не способна понять благородную идею. Чем лучше Жан-Жак Руссо, или Монтескье, или аббат Сен-Пьер? «Общественный договор», «Дух законов» и «Проект вечного мира» – конечно, сочинения, более объемные, чем наказ Павла о государственной реформе, но ничуть не менее блаженные. В этих сочинениях еще более детально, чем в наказе, расписаны правила мироустройства. Отличие Павла от Руссо, Монтескье и Сен-Пьера только в том, что он стал в конце концов императором, а они не стали – вместо них другие начали устанавливать разумную справедливость, их идеи вживались в историю не сплошным потоком – в виде их собственных указов и манифестов, а постепенно – вместе с общим медленно-неспешным, от поколения к поколению, изменением жизни.

И кончилось тем, что их имена остались чистыми и светлыми знаками блаженных идей, а его имя утонуло в потоках клеветы и анекдотов.

Разумеется, на турецкую войну его все равно не пустили – по той же причине: по беременности жены. Правда, Екатерина не хотела сразу применять принуждение и месяца два волочила дело, полагая, что Мария Федоровна уймет его как-нибудь по-своему томными вздохами да слезами. Но он был неудержим, и тогда Екатерина вышла из себя и «паки изволила советовать великому князю остаться здесь до тех пор, пока великая княгиня разрешится от бремени <…>. Великий князь, быв сим предложением крайне недоволен, ответствовал, что ко удержанию его здесь и тогда какой-нибудь претекст найдется. Государыня, получа таковой отзыв, расположена была дать строгим образом чувствовать и словесно и письменно, что советы ея не иначе, как за повеления, требующие непременного исполнения, должны быть приемлемы» ( Гарновский. № 4. С. 697).

Наконец-то найдена точнейшая, лаконичнейшая формула как их сообщения друг с другом, так и того генерального смысла царской жизни, который Павел крепко усвоил после долгих лет этого сообщения. Наберем еще раз эту формулу – жирным шрифтом, чтобы подвести итоговую черту под всеми диагнозами, прописанными раньше. Итак: советы ея не иначе как за повеления, требующие непременного исполнения, должны быть приемлемы. – Вот самый ближний прототип и Павлова самовластия и Павлова безумия. Можно, разумеется, припомнить и дальние прототипы – что-нибудь вроде: «А жаловати есмя своих холопей вольны, и казнити вольны же есмя» ( Иван Грозный. С. 74). Но зачем заглядывать в инструкции XVI-го века, когда те же инструкции можно получить сегодня, в XVIII-м столетии. Конечно, теперь они смягчены приобщенностью общества к цивилизации, но логика их не переменяема во веки веков.

Это логика заботливого отца или заботливой матери – главы большого семейства. Я лучше знаю, что для вас лучше – таков приблизительный перевод этой логики на язык инвариантов.

То есть мы хотим сказать, что Екатерине не доставляло никакого эстетического наслаждения мучить сына (как, может быть, Ивану Грозному не доставляло особенного удовольствия казнить своих холопей). Конечно, тут не могло обойтись без ощущения своего властного торжества, но это ощущение проистекало от благих намерений: не пускать чад своих на ложный путь, по которому они собрались утечь.

Запретительные советы Екатерины или палаческий жезл Ивана Грозного – это разные способы спасения возлюбленных чад от ложных путей. Недаром Иван, переказнив своих лучших подданных, творил по ним теплые поминальные молитвы, а Екатерина, когда Павел все-таки вырвался наконец на войну, провожая его, от чистой души всплакнула (см. Храповицкий. С. 73). – Такова логика семейной жизни.

Время, конечно, идет, и цивилизация накладывает отпечаток: посему Екатерина не только мотивировала свои повелительные советы, но даже исполняла обещания – и, вопреки подозрениям сына, лишь только 10-го мая Мария Федоровна разрешилась очередной дочерью, Екатерина сказала: «Vous е ^tes maitre de partir quand vous voulez» – то есть: «Теперь можешь ехать когда хочешь» ( Гарновский. № 5. С. 12).

Но не успел Павел начать новые сборы, как на Петербург надвинулась неожиданная беда: шведский король Густав Третий, заметив, что наши лучшие армии ушли на юг воевать с турками, прислал в Петербург пожелания присоединить к Швеции русскую часть Финляндии, прекратить нашу войну с Портой и отдать туркам все завоевания, включая Крым. Таких наглых нот не позволяли себе даже неразумные оттоманы, и 30-го июня Екатерина подписала манифест о шведской войне, прибавив при сем, что «императрица Анна Иоанновна в подобном случае велела сказать, чтоб в самом Стокгольме камня на камне не оставить» ( Храповицкий. С. 54).

Все порядочные генералы в ту минуту были заняты на юге, и командующим против шведов был назначен граф Валентин Платонович Мусин-Пушкин. До сих пор, то есть в мирное время, Мусин-Пушкин заведовал великокняжеским придворным штатом, и посему направление военного похода Павла переопределилось с юга на северо-запад. 1-го июля, на рассвете, Павел выехал из своего Каменноостровского дворца в Выборг. Мусину-Пушкину Екатерина приказала не посвящать его в план операций ( Шумигорский 1907. С. 61).

Густав Третий начал войну с обещания сжечь Кронштадт и провести зиму в Петербурге. Говорят, он собирался повалить памятник Петру Первому (см. Гарновский. № 6. С. 24; Храповицкий. С. 79). Однако первый же морской бой привел шведскую эскадру в унылое разбитие. На суше Густаву тоже не было счастья, и к середине августа стало ясно, что нынешнюю зиму шведский король проведет не в Петербурге, а в родном Стокгольме.

Павел, как и предполагалось, оказался только свидетелем, а не участником побед. Только один раз он слышал свист пуль – когда 20-го августа вместе с Мусиным-Пушкиным выехал на рекогносцировку в окрестностях Гекфорса: «шведы по нашим стреляли и убили двух казачьих лошадей. По окончании действия сего великий князь проговорил с отменным удовольствием: – Теперь я окрещен» ( Гарновский. № 6. С. 214). Однако разнообразие мыслей насчет планов наступления произвело то самое, что неизбежно должно было произойти: уже в конце июля Павел стал дуться, а потом и вовсе перестал разговаривать с Мусиным-Пушкиным из-за несогласия «в рассуждении принимаемых к поражению шведов мер» ( Гарновский. № 5. С. 32).