13. Никогда не вмешиваться ни в какое дело, непосредственно ее не касающееся, тем более в какие-либо интриги или пересуды <…>.

14. Не принимать ни от кого, кроме лиц, специально для того приставленных, а тем более от прислуги, никаких, хотя бы самых пустяшных советов или указаний, не сказав о том хоть чего-либо мне <…>» ( РС. 1898. Т. 93. № 2. С. 251–260; перевод с фр. Е. С. Шумигорского).

Инструкция невесте – сочинение, драгоценное тем, что в нем мы видим хотя и не очень полную, но достаточно откровенную исповедь самого царевича – собственноручную роспись его привычек и наклонностей, его понятий о придворном обществе, его представлений о народе, его правил обращения с обществом и с народом, его распорядка дня, его тягостных воспоминаний о первом браке и его опасений о браке новом.

Эта исповедь подтверждает то, что Павел, обладая умом стройным, имел навыки саморефлексии и, отлично сознавая собственные слабости, ничуть не думал о разумном овладении ими, а лишь требовал от близстоящих неукоснительно к ним приспосабливаться. Медицинский диагноз, наверное, определил бы по материалам этой исповеди невроз в слабовыраженной форме. Некоторые из самонаблюдений Павла дублируют обобщения доброго Порошина («горячность, изменчивое расположение духа, нетерпеливость»). Другие соответствуют нашим выводам о самом могущественном влечении его натуры – влечении к порядку и дисциплине («привычка к регулярной жизни»; «образ жизни должен быть строго определен») – следствие ума логического, причина законопослушности во время царствования матери и законотворчества во время собственного царствования. Третьи свидетельствуют о тяжелых следствиях первого брака – о подозрительности и страхе обмана («никогда <…> никогда не делать ничего такого, что имело бы вид таинственности <…>. У кого совесть чиста, тому нечего бояться и, следовательно, прятаться <…>. Не вмешиваться в интриги <…>. Не принимать ни от кого никаких советов или указаний, не сказав о том хоть чего-либо мне»). – Все это в совокупности дает опаснейший недуг, способный развить слабовыраженный невроз до неизлечимой стадии самовластия.

Конечно, человек есть тайна, и никогда нельзя угадать, судя по детским и даже юношеским поступкам, какая из его маний станет довлеть с возрастом, и, разумеется, прочитав выписки из мемуаров и анекдотов, помещенных в начале этой книги, можно было бы догадываться, что человек, о котором идет речь, явно не думает контролировать свое поведение, а раз не думает – значит, не может, а коль не может – тут что-то не так.

Натурально, ни в коем случае нельзя было верить заявлениям подданных императора Павла о его безумии. Во-первых, ввиду подготовки революции подданные еще не то могут наговорить на свергаемую особу; во-вторых, если сравнить те манифесты, указы и изустные распоряжения Павла, которыми подданные аргументировали свой диагноз, – с подобными же, выданными в предыдущие царствования, то придется признать, что в чреде царствующих особ осьмнадцатого столетия никто, ни даже императрица Екатерина, не может быть признан вменяемым. Павлу приписывали намерение заточить Марию Федоровну в монастырь, лишить сына Александра прав на престол и жениться на заезжей актрисе, а Екатерина без всяких приписок искоренила своего мужа, на самом деле собиралась лишить сына наследства и держала на первых должностях государства случайных молодых людей, славных только своими смазливыми физиогномиями; а Петр Первый посадил в монастырь сначала сестру, потом жену, погубил сына в застенке и короновал бывшую прачку. Павел послал казаков завоевывать Индию, а Екатерина отправила из Балтийского моря в Средиземное дырявую эскадру и собиралась, выгнав турок в аравийские степи, основать на месте Оттоманской Порты Греческую империю. Павел, опасаясь заговора, окружил Михайловский замок каналами с разводными мостами и понаставил всюду стражу, а Елисавета Петровна от страха революции каждую ночь переменяла место сна. Павел запретил ввоз в Россию иностранной литературы, а Екатерина посадила в крепость издателя Новикова и отправила в Сибирь сочинителя Радищева.

«Как видим, – констатирует летописец, подобрав ряд подобных же сравнений и подав тем повод к нашему ряду, – то, что „не ставится в строку“ Петру I, Елизавете и Екатерине II <…>, для Павла трактуется как доказательство <…> безумия» ( Эйдельман 1982. С. 142). Однако списывать кошмары и алогизмы царствования Павла только на мифологические функции его сана – наверное, тоже нет смысла. Разумеется, сан предполагал самовластие, но не до такой же степени демонстративное.

Тут все же не только в сане дело, тут дело еще в натуре – ломкой, капризной, страдающей от собственного несовершенства и исправляющей это несовершенство не властью над собой, а властью над другими: то есть обустроивающей собственный психический беспорядок – порядком, устанавливаемым в жизни всех и каждого, кто попадается на глаза.

26-го сентября 1776 года их высочества были обвенчаны. У Павла началась вторая семейная жизнь.

Новая великая княгиня не походила на покойную великую княгиню. Мягкие черты лица, плавность движений, скромность, умеренность, тихость, аккуратность, сантиментальность, верность мужу, семье и престолу, простота помыслов и обыкновенность женских интересов к устроению домашнего быта – всё, решительно всё отличало ее от порывистой и самовольной Натальи Алексеевны. Таким, как Мария Федоровна, не требуются инструкции в поведении – они и без наказов не выйдут за границы своего томного темперамента далее ревности к фрейлинам.

Принцесса Вюртембергская влюбилась в своего будущего мужа уже после первого сообщения о предстоящем повороте судьбы. Наверное, она так же сладостно погрузилась бы в любовь к первому нареченному – гессен-дармштадтскому балбесу Людвигу: она была девушка, и была влюблена. Масштабы Российской империи, рекомендации великого деда Фридриха и галантность Павла при первой встрече уточнили предмет обожания.

«Ах, Ланель! – писала она своей вюртембергской наперснице на третьем месяце супружества. – Как я рада, что ты не знаешь моего прелестнейшего из мужей. Ты влюбилась бы в него, а я бы ревновала моего ангела, моего бесценного супруга. Я без ума от него» ( Оберкирх. Т. 1. С. 81). – Все правильно: «Ее ум и характер не соответствуют ее сану. Тесный круг ее понятий всегда будет удерживать ее в пределах домашнего очага <…>. Вюртембергская принцесса, великая княгиня, даже если она будет императрицей, все равно останется не более чем женщиной» ( Из депеши французского посланника в Петербурге Корберона// Шумигорский 1892. С. 101–102).

Она проживет долгую и равномерную жизнь, став для своих подданных образцом кротости, невмешательства, чадородия и оставив нам памятник своему уютному вюртембергскому вкусу – дворцово-парковый ансамбль, названный в честь мужа Павловском: здесь каждое здание, всякий павильон, любая дорожка, все тропинки, мостики и скамейки и даже сама речка Славянка, в других местностях своего течения быстрая и холодная, а здесь едва струящаяся и дышащая теплым домашним покоем, – всё в Павловске и по сей день носит на себе печать томной женственности Марии Федоровны.

«Нежность и любовь между великим князем и его супругою были совершенны, – умилялся очевидец. – Невозможно, кажется, пребывать в сожитии согласнее, как они долгое время пребывали» ( Голицын. С. 279). Одно смущало их ровную привязанность друг к другу – хорошенькие фрейлины, которые по штату должны были обитать при великокняжеском дворе и всякая любезность Павла с которыми резала душу его обожаемой жены. Со временем фрейлин выдавали замуж, но их мужья почитали за честь благосклонность великого князя к своим женам, и ревность Марии Федоровны не успевала остывать, тем более что из института благородных девиц при Смольном монастыре с каждым новым выпуском ко двору поступали новые фрейлины, не менее хорошенькие, чем вышедшие замуж.