Особенно же Мария Федоровна страдала от мадемуазель Нелидовой – доходило до того, что при новых родах ей казалось, что Нелидова рассчитывает на гибельный исход. С возрастом Нелидова не вышла замуж и лет пятнадцать почти безотлучно располагала душевной конфиденцией Павла. Говорят, Мария Федоровна жаловалась на Нелидову Екатерине, и та, будто бы, подведя невестку к зеркалу, утешала ее: «Посмотри, какая ты красавица! А соперница твоя – petit monstre» ( Муханова. С. 308).

Petit monstre (т. е. маленькое чудовище), или просто petite (т. е. просто маленькая, как обычно называла ее за глаза Мария Федоровна) со временем сделалась такой подругой души Павла, что равноценных замен ей не нашлось, – мы уже видели, как, стоило Нелидовой оставить Павла в сентябре 1798-го года, сам он стал неудержим, а вокруг престола свился заговор. Павел «был временем самый любезный, а иногда самый блажной человек. Нелидова умела править и умом его, и темпераментом», и естественно, что не только Мария Федоровна, но и все вокруг считали, что Павел «в нее чрезвычайно влюблен», и она «слыла тогда его любовницей» ( Долгоруков. С. 143–144).

Кажется, так не считали только Павел и Нелидова. Когда в 1790-м году Павлу пришлось оправдываться перед Екатериной за свою привязанность к petit monstre, он выбрал самый клятвенный тон: «Мне надлежит совершить пред вами, государыня, торжественный акт, предписываемый мне моею совестию пред Богом и людьми: мне надлежит оправдать невинное лицо, которое могло бы пострадать из-за меня. Я видел, как злоба выставляла себя судьею и хотела дать ложные толкования связи исключительно дружеской, возникшей между мадемуазель Нелидовой и мною <…>. Клянусь тем Судилищем, пред которым мы все должны явиться <…>. Клянусь торжественно и свидетельствую, что нас соединяла дружба священная и нежная, но невинная и чистая. Свидетель тому Бог» ( Павел – Екатерине, начало 1790 г.// Осмнадцатый век. Т. 3. С. 445).

Нелидова верила, что Господь определил ей оберегать Павла, и говорила, что любит его как сестра. Но видно, и в сестринской любви ревность занимает свое место – и Нелидова не смогла простить Павлу фавора девицы Лопухиной и не спасла его. Тогда, в последние два с половиной года жизни Павла, когда Нелидова его оставила, он и порастерял свою рыцарскую целомудренность, которой так гордился в предыдущие годы, и бросил жену. А до того времени, наверное, ревность Марии Федоровны была основательной только в том смысле, что она, как и любая домовитая женщина, хотела, чтобы ее супруг вообще не глядел на других женщин, и всякая, увлекавшая его внимание складной речью и сладкой улыбкой, вызывала ее подозрительность, и тем более вызывала Нелидова – женщина, превосходившая Марию Федоровну умением занять душу Павла и, видимо, умением эту душу понять, к ней подстроиться и тем привязать ее к себе. Бывают в жизни такие особенные случаи взаимоадекватности, и особенно такие случаи потребны людям, не имеющим опоры в самих себе и не умеющим самостоятельно властвовать собой – они инстинктивно ищут среди близстоящих того, кто мог бы питать и концентрировать рассеивающуюся энергию их хаотической души. Чтобы чувствовать себя властными в самих себе, им необходимы Нелидовы, ведущие их как врачи пациентов.

Однако и врачи бессильны, когда условия жизни благоприятствуют развитию недуга: может быть, если бы Павел стал царем в двадцать два года, то, ведомый политически Паниным, поддерживаемый душевно Нелидовой и согреваемый домашним уютом Марии Федоровны, он обрел бы равновесие. Весы, под чьим зодиакальным коромыслом он явился на свет, – знак гармонии и порядка; ум ему был дарован логический и стройный; сердце его было добрым и честным. Но ему не давали заниматься тем, для чего его родили и воспитали, – он не мог даже сам, без спроса матери, выбирать себе придворный штат: любое назначение нового лица или увольнение старого совершалось только по распоряжению Екатерины.

Его мнения, касающиеся обустройства державы, не принимались во внимание. Ему не считали нужным сообщать о чем бы то ни было, относящемся к генеральным предприятиям государства. О подготовке поворотных манифестов или о начатии геополитических преобразований он узнавал, как рядовой подданный, – из слухов и случайных разговоров или постфактум: когда дело было уже сделано. Это его неучастие, само по себе, независимо от существа совершаемого дела, должно было возмущать его душу; возмущение невольно переносилось на само совершаемое без его участия дело, независимо от того, была от того дела польза или нет, и в конце концов любое дело, предпринимаемое Екатериной, независимо от его смысла, казалось Павлу бесполезным и несправедливым.

Он не противоречил матери. Он держал себя с нею подчеркнуто послушно, и недаром тот, кто видел его в домашнем быту – на приватных обедах и прогулках в Павловском, или при подготовке домашних спектаклей, или во время игр в свайки и в воланы, или если кто имел случай хоть раз поговорить с ним в общей беседе или тем паче конфиденциально, – всякий замечал бьющий в глаза контраст между сдержанно-стеснительным видом наследника в присутствии императрицы и его живой, добродушной веселостью, открытостью, общительностью в кругу близких.

С той минуты, как в десятом часу утра 20-го сентября 1754 года Елисавета Петровна забрала новорожденного от матери, между ними не было живого, человеческого отношения. Когда сын вырос, Екатерина пробовала приручить его. Летом 1772-го, взяв Павла с собой в Царское Село, она окружила его забавами и любовью: они вместе завтракали, вместе обедали, вместе гуляли, смотрели спектакли, хохотали и резвились до упаду. «Сын мой хорошеет день ото дня, – подводила итоги приручения Екатерина. – Он следует за мной повсюду, и я так его развлекаю, что, бывает, он подменяет билеты, чтобы оказаться за столом рядом со мной» ( Сб. РИО. Т. 13. С. 260).