Петерсону потребовалось две недели, чтобы изучить материалы дела, включая протокол слушаний об обжаловании. В качестве первой задачи в роли нового адвоката Руди следовало встретиться с судьей Ричардсоном и обсудить правовое положение. Он сообщил, что будет готов к процессу через месяц. Чарли решил, что следует вести переговоры о признании подсудимым вины в обмен на обвинение по статье, предусматривающей менее серьезное наказание: например, непредумышленное убийство или тяжкое убийство второй степени. В конце концов, дело зижделось на обвинении, основанном на косвенных доказательствах, хотя Чарли даже не представлял, насколько они слабы. Он не затребовал документы у Трейси Джеймс, не ознакомился с результатами ее расследования и в глаза не видел ее письма Клею. Но не сомневался, что можно было бы что-нибудь устроить. В прошлом он неплохо сотрудничал с Клеем Эвансом, главным образом потому, что тот был настолько же ленив, как и он. Оба склонялись к тому, что лучше разобраться между собой, чем идти на испытания во время судебного заседания. И только после совещания с судьей Чарли понял, что это дело представляет для Клея совершенно иной интерес. Обвинитель желал открытого суда и гласности.

— Я не соглашусь даже на тяжкое убийство второй степени, — заявил Клей, когда они наконец взялись за обсуждение дела.

Чарли почувствовал в его словах слабину. Если бы прокурор ходатайствовал о том, чтобы его подопечного обвинили в убийстве второй степени, Клей был бы вынужден согласиться. Трейси продемонстрировала, насколько слаба позиция обвинителя. Он не стал бы рисковать потерпеть поражение и принял бы предложение. Однако ходатайства не последовало. Вместо этого Чарли принялся готовиться к заседанию суда. Запер дверь, выдвинул нижний ящик стола и извлек бутылку со стаканом.

Август 1996 г.

Сердце бешено билось — Нэнси опаздывала на десять минут: кофе был не заварен, газеты на стол не положены, она не сидела на своем рабочем месте и не улыбалась во весь рот, как верный кокер-спаниель в ожидании хозяина. Она вбежала, запыхавшись, надеясь еще как-то все исправить. Хотя ее работу никогда не ценили. Сукин сын начальник едва замечал ее присутствие. Но если что-то было не так, если что-то не нравилось, она непременно об этом узнавала. Но не от него. Бог свидетель, он никогда бы не стал говорить с мелким обслуживающим персоналом. Вызывал управляющую делами мисс Корин Синглтон, та, в свою очередь, офис-менеджера Рика Вудса, который надзирал за работой сотрудников низшего звена — ниже уровня управляющего. А уже тот вызывал к себе ее и проводил беседу. Она не первый день работала на этом месте и помнила все его разглагольствования от слова до слова.

— Нэнси, — говорил он ей до обеда, когда к нему поступала жалоба, — не могли бы вы зайти ко мне в кабинет? Хочу с вами потолковать. — Это произносилось небрежно, как бы невзначай. В первый раз Нэнси растерялась, не зная пугаться или радоваться. Может, ее хотят повысить? Но взгляды других девушек быстро развеяли ее мечты.

— Корин проинформировала меня, что сегодня утром кофе мистера Тобина не был готов к его приходу. И хотя «Майами гералд» и «Нью-Йорк таймс» лежали у него на столе, «Кобб-каунти пресс» отсутствовала.

Нэнси смотрела на него, как дерзкая девчонка на директора школы: «Да закругляйся уж, приятель. Тебе не дождаться от меня всяких там mea culpas. [17] Давай, наказывай, и дело с концом!»

Эта ее черта категорически не нравилась Рику. Он ждал искреннего раскаяния. Другие работницы хотя бы изображали угрызения совести.

В это утро все обернулось немного лучше, чем в прошлый раз, когда она опоздала. Успела сделать почти все. Кофе заварила и поставила на стол чистую чашку. Газеты лежали на своем месте — все, кроме дурацкой «Кобб-каунти пресс». Этот дрянной листок не доставляли в контору — каждое утро приходилось бежать за два квартала и покупать. Можно было заскочить за газетой по дороге на работу, но Нэнси и без того уже была в панике. А теперь время было упущено.

Ровно в девять она уселась за стол, навесила на лицо лучшую из своих фальшивых улыбок и стала ждать, когда Старый Зануда прошествует мимо. И в нужный момент, как обычно, прощебетала:

— Доброе утро, мистер Тобин!

Он не повернул головы, никогда этого не делал. Единственным знаком, что старший партнер слышал ее слова, был легкий кивок головы. Такой незаметный, что в первые два месяца Нэнси была уверена: босс ее игнорирует.

— Ничего подобного, дорогая, — разуверила ее прилежная работница Корин. — Он тебе кивает. Присмотрись и заметишь.

Как будто для Нэнси его кивки что-нибудь значили!

Корин было еще труднее. Она должна была принимать у босса портфель и здороваться обаятельным, слащавым профессиональным тоном, который выработала за годы работы. Конторская мамочка, — подумала Нэнси. — Обращается с ним словно мамаша с двухлетним ребенком. С той лишь разницей, что ведет себя степенно, хорошо одевается и никогда не ворчит. У конторских мамочек нет на это прав.

Каждое утро босс спрашивал: «Мне звонили?» Корин отчитывалась, и он скрывался в кабинете. Ни подобия улыбки на лице, ни любезного слова. Но Корин это не волновало.

Джек Тобин был одним из трех старших партнеров (из «Большой тройки») крупной фирмы Майами «Тобин, Глисон и Гарднер». Два его других партнера уже умерли. «Может быть, поэтому он всегда такой мрачный, — подумала Нэнси. — Чувствует, что его черед тоже близок». Но сама понимала, что это не так. В свои двадцать четыре года Нэнси была неравнодушна к крепко сбитым фигурам. И хотя всеми силами старалась этого не замечать, не могла не признать, что у Джека Тобина, который подходил к пятидесятилетнему рубежу, красивое здоровое тело. Мужчина держался очень прямо, и на нем не было ни грамма жира. Короткие, почти как у панка, седые волосы начали на макушке редеть, а в некоторых местах и вовсе исчезли, зато упругая кожа отливала легким загаром и свежестью. Своей приятной грубоватой наружностью старший партнер напоминал морского волка. Глаза были красивого голубого цвета, но в них не светилось ни одной искорки.