— Мартин, я знаю, что ты меня слышишь.

Однако он по-прежнему отказывался признавать это. Он находился почти за пределами ее видимости, и, для того чтобы разглядеть его, ей приходилось так вытягивать и выворачивать шею, что ее рана на груди начинала нестерпимо болеть. Она видела только неподвижный контур его фигуры, будучи не в силах разглядеть черты, и лишь сознавала его присутствие.

— Я не понимаю, зачем ты это делаешь, Мартин, да и не хочу понимать. Я просто хочу, чтобы ты меня отпустил.

Фигура, которую она смутно различала своим боковым зрением, не отреагировала.

— Если ты меня отпустишь, Мартин, против тебя не будет выдвинуто никаких обвинений. Если я сейчас смогу отсюда уйти, ты останешься на свободе.

Но даже эта откровенная ложь не произвела на него ни малейшего впечатления.

В комнате снова воцарилась тишина, продлившаяся не то полминуты, не то полжизни.

— Мне надо в уборную, Мартин, — через некоторое время робко попросила она. — Мартин? — окликнула она его снова, когда он не ответил.

Он по-прежнему сидел на месте не шевелясь, и, судя по всему, просьба Елены его нисколько не тронула.

— Я знал, что ты не сможешь не вернуться ко мне, Беверли.

Из любых других уст это прозвучало бы пошло, но только не из уст Пинкуса, чему, как решил Айзенменгер, способствовала его улыбка; она намекала на самоиронию и ни на что другое.

— Если ты думаешь, что дело в твоей неотразимой красоте, ты глубоко заблуждаешься, Малькольм.

Он добродушно рассмеялся:

— Ну что ж, такова жизнь.

Однако Айзенменгеру было не до веселья.

— Беверли сказала, что вы можете знать, где прячется Мартин Пендред.

Пинкус тут же протянул ему свою искореженную руку.

— Я довольно хорошо знал Мелькиора. Но то, что я знаю, может не относиться к его брату, хотя они и близнецы.

— И все же ты наша последняя надежда, — заметила Беверли.

— Да, больше нам надеяться не на кого, — добавил Айзенменгер.

Пинкус понимающе кивнул:

— После твоего прихода я снова просмотрел материалы первой серии убийств и перечитал раздел об аутических нарушениях. — В руках у него ничего не было, но он говорил очень авторитетным тоном. — Собственно, все сводится к тому, о чем я тебе уже говорил. Я думаю, что он скрывается в таком месте, которое, на его взгляд, является безопасным. Дом, где он прожил всю свою жизнь, для него закрыт, поэтому он должен направиться в такое место, которое вызывает у него те же чувства, что родной дом.

— В этом смысле он ничем не отличается от всех остальных людей, — пробормотал Айзенменгер.

— За исключением того, что его представления о безопасности могут существенно отличаться от наших, — с видом педагога, прерванного несообразительным студентом, пояснил Пинкус.

Беверли закинула ногу на ногу, и Айзенменгер заметил, как Пинкус проследил за этим движением голодным взглядом.

— У него совершенно другие критерии оценки, — продолжил он, — они находятся за пределами нашего понимания и могут представляться нам нелогичными и необъяснимыми.

— Все это звучит не слишком оптимистично, Малькольм.

— Нет, но я еще не закончил. Не забывайте, что у Мелькиора Пендреда, а следовательно, и у Мартина эйдетическая, фотографическая память. Можно сказать, что у людей с такой способностью нет прошлого — все их воспоминания присутствуют с ними ежесекундно, что вызывает любопытные искажения восприятия. Обычно мы движемся по карте нашего прошлого, руководствуясь довольно простыми правилами: недавние впечатления выглядят более ярко, события прошлого — более смутно, более эмоционально насыщенные эпизоды кажутся нам более важными, а на те, что не окрашены какими-либо чувствами, мы не обращаем особого внимания. У Мелькиора Пендреда не было подобных правил — он постоянно помнил обо всем, и все его воспоминания обладали равной ценностью.

А это означает, что, если Мартину присущи те же качества, как и Мелькиору, он может прятаться в таком месте, которое посещал двадцать лет тому назад, да и то на пять минут.

— Что сводит к нулю возможность определить его местонахождение. — Беверли кинула взгляд на Айзенменгера.

— Вот именно. — Пинкус явно был доволен тем, что его поняли. — Особенно учитывая тот факт, что его представления о безопасности могут показаться нам по меньшей мере странными.

Айзенменгер не сводил глаз с яркого ковра, украшенного кричащим рисунком, а когда он заговорил, возникло ощущение, что он находится под гипнозом:

— За всю свою жизнь он посещал лишь три места — дом, паб и работу. И дома у него больше нет.

— Однако мы не можем, исходя из этого, заключить, что он скрывается в пабе или на работе. Гомер уже тщательно обыскал их, и это не привело ни к каким результатам. И если то, что говорит Малькольм, соответствует действительности, он может прятаться в каком-нибудь сарае или гараже.

— Я в это не верю, — покачат головой Айзенменгер.

— Вы можете верить во все что угодно, но такова моя точка зрения, — сдерживая раздражение, заметил Пинкус.