Милрой вполне вписывался в эту атмосферу. Судя по его виду и его отношению к делу, от пенсии Милроя отделяло совсем немного времени. Айзенменгеру уже доводилось видеть подобное, когда усталость, пресыщенность и отсутствие духовных интересов сплавлялись в надменное высокомерие, определявшееся тем, что человек считал, будто он уже видел и знает все.

Однако знать все в медицине было невозможно, и она постоянно доказывала это.

В то же время Милрой был из тех, кто любил поговорить (или боялся замолчать), и у Айзенменгера имелись все основания предполагать, что его красноречие не остановится даже перед лояльностью к коллегам, если о них зайдет речь. Не прошли они и десяти метров, как Милрой спросил:

— А что вы думаете о нашей счастливой семье?

Айзенменгер, догадываясь, что для Милроя это не более чем способ излить яд на своих коллег, с готовностью ответил:

— По-моему, в ней есть целый ряд сильных индивидуальностей.

Милрой злорадно рассмеялся.

— Вот именно, — подтвердил он тоном, который не столько констатировал, сколько намекал на что-то.

Айзенменгер придержал дверь и заметил:

— Профессор Пиринджер производит впечатление очень сведущего человека.

Это было произнесено с абсолютно невинным видом, так как Айзенменгер догадывался, что Милрой относится к тому типу людей, за которыми всегда остается последнее слово.

— Да, — согласился тот и тут же влил ложку дегтя, — он умеет производить впечатление.

Айзенменгер заметил впереди пару ординаторов. Они стояли в ожидании, когда доисторический лифт, страдающий артритом, скрипя и скрежеща доберется до верхнего этажа, на котором располагалось отделение гистопатологии. Он не ответил на колкость Милроя, впрочем, тот и не ожидал от него никакого ответа.

— Беда в том, что в наше время осталось не так много приличных людей, — заметил Милрой, когда они свернули на лестничную площадку. — И это влияет на состояние патологоанатомии в нашей стране.

— Мне казалось, что Адама Пиринджера довольно высоко ценят, — невозмутимо откликнулся Айзенменгер.

Милрой улыбнулся.

— Это верно, — согласился он, но это было лишь тактической уловкой, поскольку он тут же продолжил: — Но обратите внимание — с кем его сравнивают! Академическая гистопатология в течение уже нескольких десятилетий пребывает в упадке. Деньги предпочитают направлять в районные больницы общего профиля. Чего ж удивляться, что к нам не идут работать приличные люди. — Милрой хрюкнул, и Айзенменгер понял, что это была хорошо отрепетированная речь. — У нас в стране не осталось всемирно известных патологоанатомов, поэтому мы превращаем неопытных и попросту второсортных специалистов в профессоров.

— Но ведь Адаму Пиринджеру принадлежит целый ряд авторитетных исследований по ранней диагностике рака прямой кишки. Он выделил генетические изменения, которые могут быть использованы при диагностировании и предварительном анализе.

Милрой вздохнул, демонстрируя этим, что он поражен наивностью Айзенменгера.

— Статьи были подписаны им только потому, что он в нужное время оказался в нужном месте, и это еще не значит, что он достоин Нобелевской премии. Да и что им было достигнуто после этого?

Это был справедливый вопрос, и Айзенменгер не мог на него ответить.

— Вот именно. Ни-че-го.

Они спустились на первый этаж и вышли через боковую дверь на шумную улицу, запруженную машинами и затопленную выхлопными газами. Они перешли ее, лавируя между фургонами, свернули в узкий переулок и вышли на широкий проспект, где Милрой повернул направо.

— Мне как-то довелось увидеть его резюме, когда он устраивался сюда на работу, — доверительно сообщил он Айзенменгеру. — Только между нами — дело в том, что я в хороших отношениях с начмедом. Так вот, оно говорит само за себя.

— То есть?

Они входили в большое величественное здание с деревянными вращающимися дверями, обитыми медью и установленными в окруженном колоннами портике. Это было главное здание медицинской школы. Милрой понизил голос и склонился к Айзенменгеру:

— Он опубликовал всего тридцать одну статью и написал несколько глав для монографии. И ни одной серьезной исследовательской работы.

— Правда?

Милрой кивнул; теперь он напоминал человека, изо всех сил пытающегося сохранить здравомыслие, в то время как весь остальной мир стремится лишить его этого.

— Вот, например, у меня опубликовано семьдесят статей. Думаю, даже у вас больше тридцати.

— Возможно, — пробормотал Айзенменгер, обратив внимание на то, что Милрой, похоже, даже не заметил оскорбительности своего замечания.

Милрой провел его через главный вестибюль, увешанный сотнями объявлений и списками отчисленных студентов, в котором царил нездоровый полумрак, и они вошли в демонстрационный зал. Это было большое полукруглое помещение, способное вместить до трехсот человек; наверх вели крутые лестницы, а центр зала был освещен огромной люстрой, свисавшей с потолка на бронзовом стержне, с матовыми плафонами сферической формы. Зал быстро заполнялся слушателями разных возрастов в разных одеяниях и разной степени заслуженности — типичная аудитория, состоявшая из врачей, ординаторов, студентов и исследователей.