Это оказалась девочка. КлараМария встала.

— Йосеф, — сказала она. — Мать Мария. Даффи. Андреа. Суенсен. Я хочу поговорить с вами. Только с вами. Давайте выйдем на минутку.

Это было произнесено с глубокой серьезностью. С большой невинной торжественностью. Иногда настойчивость ребенка оказывается настолько непререкаема, что всем приходится повиноваться: вспомните маленького мальчика из «Нового платья короля» или молодого Иисуса в храме. Синяя Дама встала. Каин. Даффи. Андреа Финк. Морской офицер.

Лучше бы они не двигались с места. С того момента, когда они встали, все для них было потеряно.

Девочка открыла им дверь. Они вышли. Потом она закрыла ее за ними. И заперла.

Дверь, судя по всему, сохранилась со времен постройки обсерватории. Массивный дуб. Тяжелая, словно двери церкви.

Девочка обернулась к детям и Касперу. И улыбнулась.

Это была улыбка, которая вызвала у Каспера желание забраться обратно в коробку. Но было уже поздно. Вот почему следует хорошенько подумать, прежде чем отправляться в путешествие за пределы собственной индивидуальности. Вернуться назад может оказаться не просто.

— Не знаю, что ты думаешь о войне, — сказала она.

Каспер ничего не отвечал.

— Мы думали, что если показать миру что-нибудь, что-нибудь совершенно невероятное, то, может быть, получится заставить их понять. Заставить взрослых понять. Заставить их прекратить воевать.

У Каспера пересохло во рту. Но одновременно стало мокро в глазах.

— Очень красивая мысль, — сказал он. — Что же вы хотели показать миру?

— Что-нибудь из ряда вон выходящее, — продолжала она. — О чем услышал бы весь мир. Какой-нибудь катаклизм в городе. В котором никто бы не пострадал. Но все увидели бы, как дорого это может обойтись, если мы не остановимся. Это единственное, чего люди действительно боятся. Потерять деньги. Может быть, тогда получилось бы до них достучаться.

— И одновременно получить пятьсот кукол, — продолжил Каспер.

Она улыбнулась. Это не было похоже на улыбку дочери отцу.

— Одно не мешает другому, — объяснила она.

Каспер кивнул. Шея у него онемела. Как при быстром развитии менингита.

— Бах тоже бы так сказал, — заметил он.

Она подошла к нему вплотную.

— Мы с тобой, — сказала она, — мы классно повеселимся.

Он отодвинулся от нее. Вдруг она зазвучала чрезвычайно серьезно.

— Мы думали… Если для тебя что-то очень важно, то нет ничего невозможного.

— Твой отец всегда исходил из того же принципа, — сказал он. — Главное — достучаться до их сердец.

Она вернулась в круг.

— Вы что, опустили слой земли? — спросил он. — Сознание может изменить физическое?

Может быть, она его не услышала. Может быть, она приглушила звук на его канале. Он почувствовал такой гнев, что у него перехватило дух.

— Ты помнишь, что я хочу быть летчиком, — сказала она.

Она посмотрела Касперу прямо в глаза.

— Это предполетная карта, — сказала она. — Проверка кабины. До запуска двигателей. Высотомер. Электрическая сеть. Подача топлива. Навигационные приборы. Ввести маршрут в компьютер. Частота радиостанции. Я прочитала все это. В настоящих книгах. Ты поможешь мне стать летчиком, когда я вырасту?

Он не двигался.

— Двигатели к запуску, — сказала она.

Лица одиннадцати детей были совершенно открытыми. Совершенно ясными. Расслабленными, как во сне. Но с широко открытыми глазами.

— Вы это устроили? — продолжал Каспер. — Вызвали сдвиг почвы?

Она посмотрела на Каспера.

— Может, оно само собой произошло, — сказала она. — Случайно. А мы как будто просто почувствовали это заранее. А ты как думаешь?

Он почувствовал напряжение в помещении. Волосы на голове у него встали дыбом. Словно в электростатическом поле.

— Кое-что там было по-английски, — продолжала она. — Cabin ready. Doors released. [102]

Она оглядела детей. Один за другим они кивнули. Каспер хотел бы убежать. Но он знал, что слишком поздно. Контроль сознания над телом уже был нарушен.

— Ready for pushback, [103] — сказала девочка. — Копенгагенской обсерватории с Каспером Кроне, Стине, их дочерью и друзьями cleared for pushback. [104]

Она подняла вверх большие пальцы.

На мгновение здание завибрировало. Не сильно, но совершенно отчетливо. Или это он сам дрожал?

Потом возник свет. Или же это его подвело зрение.

Он почувствовал, как обсерватория поднялась в воздух и преодолела звуковой барьер. Он смотрел в глаза девочки. Они были совершенно спокойными.

Казалось, что они поднимаются вертикально. Он смотрел сквозь то, что, возможно, было прозрачными стенами здания, возможно, галлюцинацией, возможно, новой формой зрительного восприятия. Ему казалось, что он видит, как Копенгаген исчезает под ними, словно падая в бездну. Но разве можно было знать наверняка? Он почувствовал, как из желудка поднимается тошнота. Ему казалось, что он уже давно примирился со смертью. Теперь, когда она сидела перед ним в образе ребенка, он увидел, что это не так. Оказалось, что он не хочет умирать.