Шрифт:
Он подошел поближе.
— Я буду сидеть у тебя на коленях. А ты будешь гладить меня. Каждый вечер. Я это очень люблю.
Она стала напевать. Это была «Bona Nox». Он почувствовал, что его прошиб пот.
— Пройдет много времени, — продолжала она. — Много, много времени. Пока ты не расплатишься. Зато, что тебя не было в моем детстве.
Она хлопнула по куклам.
— Двести кукол «Братц». А они обещали мне пятьсот. Обещали!
Она встала.
— Пока. — сказала она. — Я пойду поиграю.
Проходя мимо, она остановилась. Погладила кончиками пальцев его подбородок. Как взрослая женщина.
— Она моя, — сказала девочка. — Моя мама. Только моя.
Он кивнул.
— Я думаю, что ты не должен ей говорить ничего такого, — продолжала она, — чего нельзя было бы сказать при мне.
Он снова кивнул. Обаяние девочки было несокрушимо. Словно обаяние Караяна. Никто не может перечить Караяну. Или Рихтеру. Даже Бергману не может.
И она вышла из комнаты.
Он подождал, пока не установилось собственное звучание Стине. Оно тоже представляло собой пространство. Несколько иной формы, чем общее с ребенком. Он слышал это пространство с самого первого раза. На берегу. Тогда ему захотелось проникнуть внутрь. «Захотелось» — неверное слово. Его туда затянуло. И потом он так никогда и не смог выбраться обратно. Никогда не хотел.
Там было просторно. Никакой мебели. Никаких ловушек. Никаких оговорок. И тем не менее. Какое-то одно место всегда оставалось недоступным. Но теперь ему уже нечего было терять.
— Ты сидела два года в Хорсенсе, — сказал он. — До нашей встречи. За убийство.
Ему случалось общаться с разными преступниками. Цирк — многогранный мир. Убийство всегда порождает некое особое звучание. Звучание чего-то окончательного. Сейчас оно тоже возникло вокруг них. Так бывает со словами: стоит их произнести — и мгновенно возникает фрагмент обозначаемой ими действительности.
— Это был любовник, — сказала она. — Он изнасиловал меня. Это случилось, когда он собирался сделать это во второй раз.
Он прислушался к ее системе.
— Насилие всегда оставляет след. Я никогда не буду ступать на него.
Она встала, подошла к нему сзади.
— Я рада, — сказала она. — Черт возьми, как я рада этому.
Она провела рукой по его затылку. Его реле отключились. Мозг отключился. Синапсы перестали действовать. Он пропадал не за грош. Он был беззащитен перед ней. С улицы донесся детский смех.
— Сколько времени они здесь пробудут? — спросил он. — Дети?
— Они улетают домой завтра. Все, кроме КларыМарии.
— А что насчет предсказаний землетрясения?
— Мне надо было что-то придумать. Чтобы объяснить тебе наше с ней знакомство.
Где-то далеко, далеко в глубине его, зазвенел предупредительный сигнал. Но он был так далеко. Он почувствовал тепло ее ладоней. Почти как горячие угли. И перестал что-либо слышать.
4
Он проснулся с осознанием, что женщина и ребенок покинули его.
Сон был тяжелым. Во сне к нему являлись видения, словно в опиумном угаре. Тело было истерзано, глаза склеились от вязкого макового сна. Он сканировал здание — они исчезли. Пошатываясь, он вышел в коридор и открыл дверь в их келью. Кровать была несмята. Куклы исчезли. Одежда тоже.
Он плеснул в лицо холодной водой. Отражение в зеркале более не обращалось к читательницам дамских журналов. Оно взывало к пластическим хирургам. К хоспису Государственной больницы.
Звучала одна из утренних молитв. Из церкви. Она проникала сквозь каменные стены. Шестьдесят женщин в экстазе. А он с трудом держится на ногах.
В его детстве, когда все владельцы цирковых шатров были мужчины, а все матери — женщины, он мечтал, чтобы миром управляло женское начало. Теперь, когда это начало сбываться, в душу его стали закрадываться сомнения.
Он с трудом двинулся по белому коридору. Ему казалось, что он ползет на четвереньках. Перед комнатой во фронтоне он остановился и прислушался.
Оттуда звучал голос африканки.
— Коробка, — объясняла она. — С тремя сотнями кукол. Из игрушечного магазина «Фэттер БР». Она не могла пропасть. Она должна где-то у вас стоять.
Для мистиков и клоунов любая спонтанно возникшая ситуация начинает искриться в лучах солнечного света. Словно видимый и слышимый драгоценный камень. Он открыл дверь.
Она сидела за столом Синей Дамы. Нога ее была в гипсе. На темном лице розовели раны. Они уже заживали.
Он слышал, что последний раз она спала, по меньшей мере, сутки назад. И что ей это дается без всякого напряжения.
— Где они? — спросил он.
Он сам слышал, что в его голосе были пыль и смола.
— Они напишут тебе. В течение месяца.