— «Конон», — пояснил Франц. — Нечто вроде банка. Они работают круглые сутки. Сюда часто вызывают такси.

— Мне нравится это название, — сказал Каспер, — слышится в нем какая-то цельность. Для всех, кто не чужд латыни.

Мимо медленно проехала патрульная машина, притормозила, но потом, успокоенная табличкой «такси», поехала дальше. Вслед за ней, в поисках какого-то адреса, проследовал автофургон. «Йонекс» — гласила надпись на дверце. Каспер оценивающе смотрел на здания. Две трети фасадов были из стекла.

— Надо посмотреть, куда едет эта машина.

«Ягуар» проехал еще сотню метров. Фургон свернул за угол, они двигались медленно, дорога превратилась в аллею, усаженную магнолиями, спускающимися к самой воде. Метрах в пятидесяти впереди них стена прерывалась, фургон повернул и въехал внутрь. Каспер успел заметить двойные решетчатые ворота, камеры наблюдения и людей в зеленой форме. И далеко в глубине, в темноте, нечто, что вполне могло бы быть «мерседесом-купе».

— Когда я был маленьким, — сказал он, — мы, дети Цирковых артистов, хватались за первую подвернувшуюся работу. Пока не становились достаточно взрослыми, чтобы выступать. Я был неплохим верхолазом. Поэтому я мыл окна. Уже тогда «Йонекс» возил к нам все необходимое для мытья окон. Это только твоему поколению и последующим все досталось в подарок.

«Ягуар» развернулся. Ворота в стене не закрылись. Из ворот выехал сначала один, потом другой автофургон, оба черные и блестящие, словно катафалки. На черном фоне золотыми буквами было написано «Лайсемеер кейтеринг».

Проезжая мимо здания, Каспер опустил стекло и прислушался. Он услышал мощный электродвигатель. Звук резины, трущейся о стекло. Ему потребовалось некоторое время, чтобы определить местонахождение источника звука. Это была открытая платформа для мойки окон. Не очень-то приятно работать в такое позднее время. Но что ж поделаешь. По примерным прикидкам получается, по меньшей мере, шесть тысяч квадратных метров стекла. Да и кормят по ночам неплохо.

— Я работаю с двенадцати лет, — отозвался Франц Фибер. — Всю жизнь. Без отпусков.

Они повернули к зданию газеты «Берлингске Тидене». Франц Фибер передал ему на заднее сиденье пожарное одеяло. Каспер лег на пол машины и накрылся им. «Ягуар» остановился, снаружи послышались приглушенные голоса, машина снова завелась, медленно тронулась, остановилась, снова тронулась, опять остановилась и наконец смолкла. Каспер сел. Они стояли на маленькой неосвещенной автомобильной стоянке, окруженной фанерным забором. Земля дрожала, толчки сопровождал какой-то звук, происхождение которого ему было не определить. Он посмотрел на часы на приборной панели. Оставалось еще десять минут.

Франц протянул ему плоскую бутылочку, Каспер понюхал и отпил, это был арманьяк. Как у Гурджиева. Чуть меньше обертонов, чем в коньяке. Но в сопровождении двойного, грубоватого, мягкого, непрерывной дистилляции баса. Франц налил в бумажный стаканчик жидкости из термоса, Каспер сделал глоток. Это был обжигающий эспрессо, более жесткий, чем алкоголь.

— Что ты слышишь, когда прислушиваешься к городу?

Немногие люди знали достаточно для того, чтобы у них мог возникнуть такой вопрос, — непонятно было, как среди них оказался этот мальчик.

— Как жизнь бьет ключом.

— А позади всего этого?

Наглый свет в его глазах погас. Вопрос происходил откуда-то из глубины. Когда вопрос возникает в глубине, надо отвечать.

— Страх, — ответил Каспер. — Тот же страх, что и у каждого человека. Но помноженный на полтора миллиона.

— А за страхом?

— А кто сказал, что там что-то есть? Может быть, страх — это самое последнее.

Каспер вышел из машины.

— Мы посылали открытки, — сказал Франц Фибер. — После представления. Все пять вечеров. Нам хотелось пожать тебе руку.

Открылась водительская дверь. Франц освободился от педалей, надел протезы, вытащил костыли и встал на ноги. Все это одним плавным движением.

— Я ничего не получал, — ответил Каспер.

— Я увидел тебя впервые в девяносто девятом. В здании цирка. Отчасти из-за этого я и перешел в варьете. Дело было не только в деньгах. В зале было две тысячи человек. Ты слышал каждого из нас.

Каспер отступил назад.

— Никто не может услышать две тысячи человек.

Франц Фибер шагнул к нему.

— Через двадцать минут представления наступало это мгновение. Оно длилось минуты две. Это была любовь. Ты любил каждого из нас.

— Ты совсем рехнулся, — заметил Каспер. — Никто не может любить так много людей.

Он прислонился спиной к фанере. Молодой человек стоял прямо перед ним.

— Я знаю. Именно поэтому я стал гонщиком. Знаешь, что для меня было главным? Повороты. Я начинал тормозить там, где кончались следы торможения других. Мне было слышно, как двадцать тысяч человек сидят, затаив дыхание. А потом кричат. Они знали, что я делаю это для них. Не только ради денег и себя самого. Вот ради этого я и жил. Это была любовь. Я ищу. Ищу любовь.