— Проиграли! Все мы проиграли! Господь отвернул от нас свой лик! Жатва прошла, лето закончилось, и нет нам спасения! Отступите, молите Христа о прощении!

Подобные слова, произнесенные монахом, стоили целого свежего батальона сипахов Пиали. Моральный дух испанских солдат и ополченцев из крестьян и без того был подорван после того, как их maestro de campo, [105] дон Мельхиор де Робле, был убит выстрелом в голову двенадцатого числа. Ничего удивительного, что передние ряды копейщиков остановились и начали озираться в смущении. Они переглядывались друг с другом, сделавшись глухими к командам, которые ревел старший сержант, и не находили воодушевления во взглядах товарищей. Еще меньше восторга вызывала в них кровавая битва за стену и улюлюкающие толпы, марширующие по трупам их товарищей за стеной. Они дрожали, словно листья на ветру, не решаясь идти дальше.

Тангейзер нахмурился, прицелился в причитающего капеллана и застрелил, попав прямо в крест, нашитый на груди. Пальцы капеллана почти коснулись ног, когда он упал на землю и снова канул в клубы дыма, из которых недавно явился.

— Ага, — произнес Борс, — кто-то должен был это сделать.

Тангейзер вытряхнул из фляги мерку пороха. Копейщики не продолжили наступления, но хотя бы задумались теперь, стоит ли бежать. Некоторые из них дергались и падали под ружейными выстрелами с развалин. Казнь капеллана не произвела особенного воздействия, просто одним человеком стало меньше. Кто-то должен был в этот решающий, отчаянный миг что-то сделать, и способностью сделать это обладал один-единственный человек. Тангейзер посмотрел сквозь толпу одетых в доспехи рыцарей на Ла Валлетта, и оказалось, что сам великий магистр смотрит в его сторону.

— Ну давай, старый пес! — заорал Тангейзер. — Настала пора показать нам, из чего ты сделан!

Он не знал, услышал ли его Ла Валлетт; если и не услышал, то, видимо, сам великий магистр пришел к такому же выводу. Ла Валлетт забрал морион и короткое копье у ближайшего к нему перепуганного солдата — и, к оцепенелому ужасу своих клевретов, старик в одиночку перелез через бруствер и побрел по иссеченной пулями земле к общей свалке.

— Господи помилуй! — ахнул Борс. — Он собирается схватиться с ними врукопашную.

Даже появление самого Иоанна Крестителя на поле боя не могло бы произвести более драматического эффекта. Копейщики тут же снова выстроились в ряды. Провансальцы отпихивали друг друга, сгорая от желания оказаться поближе к старику. Когда Ла Валлетт перешел на неуклюжий бег, шум битвы перекрыли боевые крики христиан: недавно пребывавшие в унынии, они снова ощутили бурление в крови. Рыцари и ополченцы появились из развалин, где еще недавно вроде бы не было ни одной живой души, и сотни ринулись на дымящиеся склоны, где их мрачно поджидали тысячи врагов.

Борс поставил на землю мушкет и вытащил меч. Посмотрел на Тангейзера, который заряжал ружье и спускал затвор с видом человека, не намеревающегося отходить от этой стены.

— Пойдем же, — позвал Борс. — Девчонка не могла высосать тебя досуха.

Тангейзер прислонил ружье к стене и достал перчатки.

— Все равно ты от меня не отвяжешься до тех пор, пока жив, — сказал он.

Они присоединились к гибельной свалке, и, словно возникнув из какого-нибудь отравленного источника, ключи которого никогда не устанут бить, нечестивое упоение битвой тотчас же прошло по всем венам Тангейзера. Он был в шлеме-саладе и нагруднике, взятых из растущей кучи лишних доспехов, и, когда он бежал, пот тоже бежал у него по бокам, словно толпа вшей. У него был меч по имени Бегущий Волк, работы Пассо. Он переступил через упавших товарищей, стонущих, с выпущенными наружу кишками. Он вклинился в строй, рубя и режа, наступая на умирающих и мертвых. Он увертывался от нацеленных на него локтей и блокировал свистящие клинки. Он вырубал для себя место у подножия каменной кучи. Когда какая-то фигура в зеленых одеждах нависла над ним, он нанес обманный удар слева под колени. У врага подкосились ноги, и он ощутил жесткий двойной удар в пояс. Затем Тангейзер нанес своему противнику удар в живот и соскользнул вниз по камням. Наверху шел жестокий бой, янычары таким образом зарабатывали свой хлеб, не обращая внимания на пот и нехватку воздуха. Руки Тангейзера действовали частично по своему собственному усмотрению, наносили удары, которые его разум не мог предвидеть в силу своей медлительности, — так игрок отбивает теннисные мячики на кортах Паллакорды, и в этом заключалось какое-то особенно глубокое удовольствие. Радость клокотала в горле. В этом чудилась некая красота — в единении действия и намерения, когда меч разрубал череп под тюрбаном, одним движением выставляя на общее обозрение и мозги, и глаза. Так не должно было быть, но так было, таков был мир, таков был день и таков был способ вписать свое имя в книгу жизни.

Час или больше прошел в жестокой схватке под иссушающим августовским солнцем, воздух казался живым от криков и монотонного жужжания «Отче наш». Доспехи Тангейзера были измазаны глиной цвета индиго, он изнемогал под их весом. Схватка была не из легких, но им с Борсом удалось достаточно быстро расчистить себе место на горе камней, и, насколько он мог видеть — а видел он не больше чем на двадцать футов во всех направлениях, — турки откатывались назад. Ход битвы переломился в пользу рыцарей. Затем в нескольких ярдах справа и внизу прозвучал взволнованный крик:

— Великий магистр упал!

Новость распространилась со скоростью чумы по широко растянутым позициям, с каждым пересказом делаясь все мрачнее. Приблизительно в сотне ярдов, по оценке Тангейзера, Ла Валлетта сбила на землю лошадь Мустафы. Помимо снова растекшейся в воздухе вони непреодолимого страха, положение усугублялось тем, что солдаты и рыцари ринулись защищать своего правителя. И в общей суматохе мало кто соображал, где находится Ла Валлетт, в результате возникла какая-то куча-мала. Если бы туркам хватило сообразительности воспользоваться моментом, ход битвы снова бы переломился, и явно в их пользу. Борс развлекался, приканчивая янычара вполовину меньше его. Тангейзер ударил его противника сзади в шею своим закаленным в крови кинжалом и отбросил тело, затем кивнул головой Борсу, предлагая идти за ним.

Они столкнулись со стеной людей, дерущихся с таким неистовством, что Тангейзер не помнил, видел ли когда-нибудь такое раньше: толпа галлов обратилась в настоящих берсерков, стараясь образовать щит вокруг своего военачальника. Янычары, сознавая, что победа находится в каких-то дюймах от их мечей, тоже действовали с не меньшей храбростью и напористостью. Тангейзер с Борсом обогнули место основной схватки и протолкнулись к кольцу рыцарей, окружавших Ла Валлетта.

Без особенных затруднений поглядев поверх голов, Тангейзер увидел бушующую там ссору, которую способны затеять только французы, особенно посреди поля боя. Реплики сторон были слишком цветистыми и слишком быстро произносились, чтобы Тангейзер сумел уловить детали, но он все же понял, что клевреты хотят отвести Ла Валлетта в безопасное место, тогда как старик, который был полон боевого задора, хотя и держался вертикально лишь благодаря Оливеру Старки, и слушать об этом не желал. Подол его рясы промок от крови и был разодран на бедре, но если он и был бледен, то больше от гнева, чем от потери крови, потому что страсти вокруг накалялись и бурлили. Старки же был слишком англичанином, чтобы отстаивать позицию своего хозяина перед лицом таких страстей. Казалось, что галльское упрямство восторжествует там, где потерпел поражение героизм турок.