— Для меня это никакая не потеха, это скорее гнусность. Но бежать — это мне кажется неправильным.

— Ваша храбрость перед лицом смерти не нуждается в дополнительных доказательствах. Возможно, вам следует испытать, не боитесь ли вы жизни.

— Что, если Религия победит в войне?

— Победит? — Он засопел. — Время обращает подобные победы в прах, без всякого исключения. Кому есть дело до того, что Ганнибал завоевал Канны? А Тимур Хромой — Анкару? А Александр — Гавгамелу? Все они теперь прах, и их могущественные империи тоже, то же самое произойдет и с оттоманскими турками, и с испанцами, и со всеми остальными, кто еще появится однажды и точно так же в один прекрасный день исчезнет. Мое понимание победы состоит в том, чтобы сделаться старым и толстым, увидеть в жизни что-нибудь прекрасное — может быть, даже создать что-то прекрасное самому, — вкусно есть, ощущать дуновение ветра на лице и нежность плоти любовницы в руках.

— У меня есть долг перед больными. Священная обязанность.

— Значит, ваш сын для вас ничего не значит. — Карла вздрогнула из страха, что в его словах может оказаться доля правды. — А Ампаро, Борс и я можем отправляться в ров к остальным мертвецам, мы, которые оказались в аду, выполняя ваше повеление.

От смущения Карла лишилась дара речи. Она ощущала жгучий стыд. Она старалась не смотреть ему в глаза.

Он продолжал:

— Я на самом деле собирался уже сесть на корабль, идущий в Триполи, когда услышал вашу музыку.

— Так почему же вы не оставили нас в нашем безумии и не отправились?

— Потому что я укрепился в нелепом убеждении, будто люблю вас.

Карла пристально посмотрела на него. Сердце ее колотилось где-то в горле. Тангейзер выдержал ее взгляд.

— Борс сказал мне, что на войне любовь — не то чувство, которому следует доверять. Потому что война делает мужчин глупцами, а любовь лишь усиливает сумасшествие, следовательно, и говорить о подобных вещах глупость, потому что мы говорим не то, что имеем в виду. Но пусть так.

Он протянул руку через расстояние, разделяющее их, и коснулся ее щеки, а она прижалась лицом к его ладони, и дрожь прошла по ее телу. Он провел пальцами по ее волосам, и Карла откинула голову назад. Она ощутила на своем лице его дыхание и посмотрела на него. Глаза Тангейзера были пронзительно-голубыми, даже в тусклом желтом свете. Разум Карлы уплывал куда-то, тело таяло. От восторга, от печали, от страха. От смутного чувства вины. Губы ее приоткрылись, она закрыла глаза, и он поцеловал ее. Борода Тангейзера колола ей кожу. От него пахло пороховым дымом и потом, и запах пота всколыхнул воспоминание о том разе, когда она впервые пожелала его, в саду на холме. Его губы поразили Карлу нежностью своего прикосновения. Он вздохнул, не отрываясь от нее. Его губы прижались сильнее. Она хотела кинуться к нему, обнимать и чтобы он обнимал ее, утолить свою жажду, упасть и сдаться, забыться, раствориться в его руках. Но руки и ноги не слушались ее, и вместо этого она лежала на его ладони, будто качаясь на океанской волне. Потом его губы отстранились и рука тоже, а она не двигалась и не хотела двигаться, потому что не хотела, чтобы все это кончилось.

— Вы плачете, — произнес он.

Карла открыла глаза, рассеянно поднесла руки к лицу. Щеки были мокрые. Она утерла их. Она ощущала себя дурой. Весь ее восторг куда-то пропал.

Матиас откинулся на камень. Он смертельно устал, но казался подавленным чем-то большим, нежели усталость. На покрытом слоем пороха лице глаза его казались громадными. Он всегда производил впечатление человека, который в каждый момент понимает, чего добивается, но сейчас Карла видела смущение, которое причиняло ему боль и было отражением ее собственного смущения. Он моргнул, и впечатление пропало.

— Простите меня, — сказал он. — Я сегодня убил много людей, чьих имен никогда не узнаю, и мой разум полон пороха и несправедливо пролитой крови.

Он потянулся к фляге с вином. Настоящее смятение охватило Карлу. Она не хотела никаких извинений. Она хотела чего-то такого простого, чему даже не было названия. Борс был прав. Любовь и война безумны. Сумасшествие, лихорадка, кровь. Матери, сыновья, мужчины. Сексуальный голод, который изводил ее даже сейчас своими откровениями. Она узнала так много и не узнала ничего. Карла заморгала, прогоняя застывшие слезы, которые туманили ей взгляд. Слезы блаженства, которые Матиас неверно истолковал. Она, не раздумывая, уцепилась за его последнюю фразу.

— Несправедливо пролитая кровь? — переспросила она.

Ненужная фраза. Фраза, ничего не значащая. Карла чувствовала, как верный момент ускользает, их разговор, поцелуй, его любовь — все подхватывает ветер и уносит в переполненную смертями ночь.

Матиас пожал плечами, глаза его были устремлены на затычку от фляги, которую он держал в руке, Карла видела, что он уже пришел в себя.

— Редко когда проливается какая-нибудь другая кровь, — ответил он, — пусть многие вокруг и совершенно убеждены в обратном. Воины ислама. Воины Христа. Все они дьяволы друг для друга, а Сатана хихикает себе в рукав.

Он протянул ей флягу с вином, но Карла отрицательно покачала головой. Он выпил и утер рот. Карла вздрогнула, ей показалось, он стирает со рта поцелуй. Словно этого поцелуя никогда не существовало. Словно он ей приснился, как приснилось и многое другое. Но сердце до сих пор учащенно билось, Карла ощущала на губах вкус его губ. Она не желала говорить о войне и убийстве. Она хотела говорить о любви. Она хотела услышать, как он говорит о любви. Но она была совершенно не искушена в подобных вопросах. Звук застревал у нее в горле, тело окаменело. Она отступила назад так же далеко, как и он. Хотя он вовсе не отступал, отступать было не в его натуре. Тангейзер вынул из рукава платок, наклонился и вытер ей лицо. Платок был грязен и мокр от пота, но ощущение, испытанное ею, было воистину удивительным.