Карла сжалась от омерзения перед той жестокостью, которая теперь была подтверждена.

Матиас не шевельнулся.

Людовико снова повернулся к Карле.

— Он выглядел так, что не заметить его было просто невозможно, думаю, ты можешь себе представить.

Лицо Людовико было непроницаемо, как всегда, но в его черных глазах светилась ревность. Он взял из корзинки последний кусок хлеба, но не стал есть.

— Ты, кажется, не в себе, Карла, — заметил он. — Должно быть, ты едва жива от усталости. Тебе непременно надо немного отдохнуть.

Он был прав, она больше всего на свете хотела бы уйти, но чувствовала, что, если уйдет, это будет похоже на предательство. И еще она ощущала, что именно этого он и добивается. Поэтому она отрицательно покачала головой.

— Нам с Матиасом надо еще кое о чем поговорить.

Она намеренно назвала Тангейзера по имени, и для Людовико это не прошло незамеченным.

— Нисколько не сомневаюсь, — отозвался он. Потом повернулся к Матиасу. — Карла сказала мне, что вы с ней собираетесь пожениться.

Карла встревоженно посмотрела на Матиаса. Она ничего не рассказывала ему о ночном визите Людовико из страха, что он сделает с ним что-нибудь. Матиас кивнул, будто бы все вокруг знали об их намерении.

— Это верно, мы обручены. — Он улыбнулся Карле, и исходящая от него теплота растопила ее тревоги. — И любим друг друга тоже. — Он посмотрел на Людовико. — Надеюсь, мы услышим от тебя благословение и наилучшие пожелания.

— Вы сказали мне при нашей первой встрече, что вы везучий человек.

— Да, и очень дорожу этой репутацией, — ответил Матиас. — Я слышал, ты тоже кое-чего успел достичь, ты ведь теперь рыцарь «по праву».

Людовико наклонил голову в знак согласия. По мере того как поток грубостей и оскорблений нарастал, Карла гадала, когда же он наконец взорвется.

— Никогда не думал, что буду испытывать к Ла Валлетту жалость, — сказал Матиас, — но при известии о твоем вступлении в орден, должен признать, я посочувствовал ему.

— Почему же?

— Потому, что ты уничтожишь его. И его горячо любимый орден тоже.

Людовико заморгал.

— Ради чего мне это делать?

— А ради чего еще ты вернулся на Мальту? Уничтожать — это твое призвание.

Людовико повертел в руках кусок хлеба.

— Если бы даже у меня и имелись бы столь фантастические намерения, откуда у простого рыцаря возьмутся средства для их осуществления?

— Ага, точно, — сказал Матиас. — Простой рыцарь. Скромный священник. Когда речь идет об искусстве войны, здесь Ла Валлетт гениален, но в искусстве политики он так же неискушен, как мальчик-певчий, впервые приглашенный в спальню к епископу.

— Вы недооцениваете великого магистра.

— Надеюсь, что так. Зато я не недооцениваю тебя. Ла Валлетт не покидал остров уже много лет, а до того очень нечасто задерживался на берегу, не говоря уже о том, чтобы бывать в Риме, в этой яме со змеями, где лицемеры вроде тебя творят свои грязные дела. Вот Оливер Старки! Искушенный дипломат, человек, каким может похвастать Религия. Он из тех, кто держит свое слово, кто платит свои долги, кто остается верен своим клятвам. — Матиас подался вперед. — Эти люди держатся своих священных обетов. Они не позорят имя Спасителя. Они не прячут собственное зло за дымом от горящей плоти. Они не заставляют юных девушек расплачиваться за собственные грехи.

Пока длилась эта полная обличительных намеков литания, Карла заметила, как голова Людовико откинулась назад, как его глаза превратились в узкие щелки. Это была первая и единственная трещина в его защитной стене, к тому же быстро заделанная. Но все-таки он не осмеливался взглянуть на нее.

— Фра Старки, я уверен, весьма заинтересуется вашими предположениями, — сказал Людовико. — Почему бы вам не просветить его?

— Честным людям очень сложно понять двойную игру, — ответил Матиас, — особенно столь хитроумно выстроенную. Я льщу себе тем, что почти так же хитер, как ты, только я не обладаю такими средствами обмана, как ряса, докторские степени и волшебный мешок, полный реликвий и булл.

— Что ж, совершенно очевидно, — заметил Людовико, что наши интересы не пересекаются.

Он бросил краюшку хлеба обратно в корзину и поднял свой шлем. Поднялся сам, так же как и Матиас, и поклонился Карле.

— Я счастлив узнать, что наш сын все-таки жив, — произнес он, — хотя и остается в руках мусульманских демонов.

— Ему могло бы быть гораздо хуже, — вставил Матиас. — Он мог бы попасть в руки своего отца.

По тому, как Людовико дернул широкой, выбритой до синевы челюстью, Карла поняла, что даже его терпение истощилось.