Двадцать или около того рыцарей в черных камзолах, стоя на почтительном расстоянии от женщин, глядели на удаляющийся европейский берег. На груди у них были нашиты шелковые восьмиконечные кресты, эти кресты призрачно светились в сиянии луны. Им всем перевалило за сорок, но выглядели они лет на тридцать. У всех были густые, воинственно торчащие бороды. Все бормотали вполголоса «Отче наш». Рыцарям полагалось повторять «Отче наш» по сто пятьдесят раз каждый день, но поскольку было сложно подсчитать точно, они редко останавливались и, выходя в море, молились часами, погружаясь в мистический транс. Каждый из них постепенно подстраивался под ритм остальных, пока они не начинали молиться в унисон. Борс ощутил, как холодок прошел у него по спине, потому что звук молитвы, повторяемой в слаженном ритме таким количеством убийц, мог бы вызвать дрожь даже у каменной глыбы. Он видел, что графиня начала повторять вместе с рыцарями их заклинание, а вот девушка этого не сделала.

Борс обернулся посмотреть на Сицилию. Они плыли навстречу кровавой бане, но он страстно ее желал — больше, чем золота, больше, чем славы. Только в бою рвутся оковы морали. Только на поле кровавой брани, где все былые знания и должности превращались в ничто, в пшик, и выявлялась настоящая суть человека. Только там можно было обрести превосходство. Большая часть человечества трудится и умирает, ни разу не испытав подобного восторга. А стоит познать его однажды, как все остальное теряет смысл… Страх, которого и так в мире избыток, — невысокая цена за то, чтобы познать его снова.

Громыхая блоками, хлопая холстиной и такелажем, огромные алые косые паруса упали с высоты и надулись на ветру. Громадный золотистый крест засиял на гроте. Рядом появился Матиас и положил ладонь на сгиб локтя Борса.

— Итак, — сказал Матиас, — твое желание сбылось. Естественный порядок вещей восторжествовал.

— Я не хотел платить за него такую цену, — ответил Борс.

— Зато тебе хотя бы будет что порассказать у костерка.

Борс кивнул головой в сторону женщин.

— А ты захватил менестрелей в юбках, чтобы они музицировали на наших пирах.

— Там, куда мы едем, музыка будет цениться дороже рубинов, — сказал Матиас. — Но послушай меня и запомни мои слова. Я не собираюсь дожидаться окончания этой бойни. Мы едем туда, чтобы вырвать из пасти войны одного мальчишку.

Лет в девять или около того Борс свалил своего папашу на землю мотыгой, а сам на плетенной из ивняка лодке отчалил из Карлайла, чтобы присоединиться к армии короля Коннахта. [61] Вспомнив об этом, он нахмурился.

— Какой мальчишка захочет, чтобы его отрывали от такого-дела?

— Может, и не захочет. Но я не собираюсь предлагать ему выбор.

— Кто бы он ни был, я перед ним в долгу.

Матиас покачал головой и улыбнулся. А Борс поблагодарил всемогущего Господа, что каким-то образом, идя по длинной и кривой дороге, он умудрился снискать такую любовь. Борс отправился бы с Матиасом, даже если бы тот собирался похитить самого Сатану с его трона в адских вертепах. Пожав Борсу руку, Матиас отошел и присоединился к дамам.

Борс повернулся спиной к брызгам, взбиваемым лопастями весел. Где-то в другой части этого древнего моря десятки тысяч гази приближались к своему собственному моменту истины. Пятьдесят мучительных дней щека к щеке на кораблях султана. После такого заточения они высадятся на берег, желая только христианской крови. Борс никогда еще не сражался со львами ислама, но если Матиас прав, они доставят немало хлопот. От этой перспективы все внутри его задрожало. Причины, которые привели его сюда, и Матиаса с женщинами тоже, больше не имели никакого значения. Бог войны заговорил, и они откликнулись на его призыв. Ритмическая литания рыцарей проникала ему в душу.

Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum. Adveniat regnum tuum. Fiat voluntas tua sicut in caelo et in terra. Panem nostrum quotidianum da nobis hodie, et dimitte nobis debita nostra, sicutet nos dimittimus debitoribus nostris. Et ne nos inducas in tentationem, sed libera nos a malo. Amen. [62]

На красно-черном корабле, скользя по черно-серебристой воде, они плыли при свете луны к вратам адовым. Когда рыцари начали свою литанию сначала, Борс присоединился к ним.

Пятница, 18 мая 1565 года

Залив Калькара, Эль-Борго, Мальта

Орланду охотился за борзой с самого рассвета, когда пушечный выстрел прервал его сон под открытым небом у ручья и он увидел стройный силуэт собаки на фоне небес. Малиновые волнистые облака тянулись с востока, словно армия ночи, спасающаяся бегством от погоняющего ее кнутом дня, а ветерок, самый прохладный и сладостный именно на заре, нес на своих крыльях голоса людей, поющих псалмы.

Со вторым пушечным выстрелом борзая повернулась к нему. Их разделяло не больше дюжины футов, собака смотрела вниз со штабеля закрытых холстиной ящиков на Калькаракский док. Первый луч солнца прорвался сквозь облака, и он увидел, что собака чистого белого цвета. Ее уши стояли торчком; они изучали друг друга, собака и босоногий мальчик, одна в первозданной, подаренной самим Господом чистоте, другой в шрамах от укусов и в пятнах запекшейся крови. Орланду взял мясницкий нож с камня у своего изголовья и медленно встал. Глаза пса были печальны и ярко блестели. Его душа была чиста. Его благородство поразило Орланду до глубин души.