И все они сгорали от желания увидеть лик Господень.

— Клянусь стигматами Христа! — воскликнул пораженный Борс.

В ошеломленной тишине, наступившей вслед за чудовищным грохотом, имам выкрикивал наставления толпе верных. Орды гази отвечали как один человек, восторженным ревом, который был громче и гораздо страшнее пушечного грохота.

— Аллах акбар!

Крик разнесся по воде, словно ветер из ворот ада. Никто из христиан никогда не слышал ничего подобного, и кровь каждого похолодела, как воды Стикса.

— Аллах акбар!

— За Христа и Крестителя! — заорал Борс, поскольку не любил проигрывать, и люди в лодках подхватили его крик.

Но их было мало, они остались неуслышанными, а глотка тысячной толпы разверзлась снова:

— Аллах акбар!

И Тангейзер понял в этот миг, как поняли и остальные, и не только в рядах мусульман, что это был первобытный вопль сокровенной части его души. Крик, который отдавался эхом тысячелетий. Это был голос бога, чья власть была безграничной, когда остальные боги еще не родились, чье могущество подавляло все меньшие верования и культы, чье правление переживет все прочие идолы, которым предстоит рассыпаться в пыль. Это был приказ упасть на колени перед алтарем войны. Приглашение утолить ту жажду, которая вечно терзала людей и которую невозможно утолить до конца. Дыхание Тангейзера прервалось, слезы навернулись на глаза. Он стер их и вдохнул квинтэссенцию того, что означает быть смертным. Что значит — быть человеком. Только это, ничего, кроме этого, в основе и на вершине всего.

— О мой Бог, — сказал Борс. Его глаза тоже блестели слишком ярко. — О мой Бог.

Боевой клич мусульман сменился невнятным грозным шумом, воинственные отряды янычаров выступили вперед, замелькали вспышки мушкетных выстрелов. Затем завыли трубы, высоко взвились знамена, и невидимые орды покатились по склонам холма к форту Святого Эльма.

Форт ответил пушечными выстрелами и треском аркебуз над бастионами. Турецкие бомбы разрывались, вспыхивая, высоко в воздухе, и, когда первая волна достигла рва и попыталась перебраться через него по наскоро сколоченным мосткам, ослепительные сгустки греческого огня вылетели из-за стен христианского форта, горящие горшки понеслись вниз через вспугнутую темноту, поражая врага. Прошло несколько минут, и под юго-западной частью стены сделалось светло от тел горящих людей, взрывающихся снарядов и озер огня. Света было достаточно, чтобы шестнадцатифунтовые пушки Сент-Анджело открыли огонь, ядра просвистели высоко над головой конвоя и пропахали кровавые борозды в рядах мусульман. Кислый дым пополз над водой в сторону лодок, завивающиеся струйки потянулись вверх к лику луны. Гребцы навалились на весла, и лодки заскользили сквозь жар и туман, словно корабли, везущие аргонавтов на дальний берег Проклятия. Затем послышалась ружейная стрельба, в каких-то трех сотнях футов впереди, и кто-то прокричал по-испански:

— Нехристи напали!

Тангейзер рассмотрел, что творится впереди, за посеребренным сумраком. В клубах дыма незаметно подкрался турецкий баркас, с которого открыли мушкетный огонь по борту их головной лодки. На борту сбились в кучу блеющие овцы, испуганные люди, весла беспорядочно вздымались и падали, дергая лодку в разные стороны, а турки остановились в тридцати футах, перезаряжая ружья. Несколько турецких лучников осыпали пришедших в замешательство христиан дождем стрел из луков, сделанных из козьих рогов. На баркасах христиан было всего несколько ружей — огнестрельное оружие переходило в Сент-Эльмо от мертвых к живым. Вторая лодка резко свернула и устремилась к докам форта Святого Эльма. В данных обстоятельствах разумное решение. Тогда, скорее всего, второй залп должен прийтись по баркасу Тангейзера. После чего турки, не торопясь, прикончат их всех. Борс вскинул на плечо дамасский мушкет.

Тангейзер остановил друга.

— Побереги его, старина.

— Я зашел так далеко не для того, чтобы утонуть, как подстреленный матрос.

— Я тоже.

Они сидели на носу баркаса, перед ними устроились пять братьев из Арагонского ланга, одетые в полный боевой доспех. Кавалер Иероним Айгабелла из Героннского монастыря был их командиром. Тангейзер вцепился в него, и Айгабелла, человек с пронзительным лицом фанатика и глазами: черными и блестящими, как стеклянные бусины, повернулся к нему.

— Прикажи своим братьям пересесть на корму, чтобы их вес задрал нос баркаса. — Тангейзер указал и обрисовал руками. — Затем пусть рулевой правит в середину борта турок по касательной. Ты меня понимаешь?

Айгабелла заморгал, посмотрел на воду, оценивая план Тангейзера.

— В последний момент, по твоему приказу, наши гребцы должны будут убрать весла, — сказал Тангейзер. — Длинные весла турок образуют для нас пандус, по которому мы перелетим, они перевернутся и окажутся у нас в кильватере.

Айгабелла выслушал все и посмотрел на него. Он, кажется, сомневался.

— Либо так, либо они нас перестреляют, — сказал Тангейзер. — Если мы слишком замедлим ход, чтобы схватиться врукопашную, они выкосят нас продольным огнем, от носа до кормы.

— Да, — сказал Айгабелла.

Он отдал приказ своим рыцарям и возглавил пошатывающуюся и громыхающую процессию, которая отправилась на корму. Мальтийский кормчий, задающий ритм размеренным, просоленным голосом, и без того уже выжимал из гребцов все. Их шумные выдохи вторили позвякиванию уключин и плеску воды, окатывающей борта при каждом взмахе весел. Если кому-то предстоит совершать на море безрассудные маневры, подумал Тангейзер, пусть на руле будет мальтиец — лучшего и желать невозможно. Пока он доставал свое нарезное ружье, баркас изменил курс и несся на турецкое судно, которое было теперь всего в двух сотнях футов впереди. Они с Борсом сидели одни на самом носу и прекрасно видели турецких мушкетеров, которые силились перезарядить ружья на ограниченном пространстве и при килевой качке. Все они были одеты по-разному, и их было десятка четыре. Они обменивались взволнованными возгласами, увидев, как нос лодки христиан взбивает пену на серебристой поверхности моря; паника усилилась, и ряды стрелков смешались, когда гребцы оттолкнулись веслами от воды.

— Корсары! — произнес Борс. Он раздул запальный фитиль, который теперь светился яростным желтым огоньком. — Приятно испробовать на них корсарский прием.

— Их рулевой, — сказал Тангейзер. — Ты его видишь?

— Отлично вижу, — ответил Борс.

Борс уперся ногой в банку, поставил локоть на колено и прижал к плечу приклад. Переждал два взмаха весел, чувствуя всем телом, как поднимается и опускается нос судна. Когда нос поднялся в третий раз, он положил палец на спусковой крючок и держал неподвижно, поднося к полке запальный фитиль. Длинный ствол вздрогнул и грохнул, Тангейзер пригнулся под дымовой завесой, чтобы увидеть, что получилось. Мусульманский рулевой свалился со своего места и исчез в мглистой тьме за кормой.