— Трудно тебе лезть на рожон, — пробормотал он.

— Что? — не понял Борс.

Пушки с помоста на стене снова взревели, ядра распороли воздух у них над головой, пролетая мимо. Всего несколько секунд, и там, в сумерках, еще несколько жизней оборвутся, пока еще не подозревая об этом.

— Идем, — сказал Тангейзер. — Посмотрим, захочет ли великий магистр исполнить мое желание.

Воскресенье, 10 июня 1565 года — Троицын день

Английский оберж — переправа — пост чести

Тангейзер склонился над своим сундуком со снаряжением, перекладывая некоторые вещи в заплечный мешок. Десять комков опиума, завернутых в промасленную ткань, различные медикаменты и настойки, две бутылки бренди, полдюжины плошек со сладкими вареньями: айва, абрикосы, клубника. В заплечном мешке содержались подарки, взятки и средства умасливания, которые могли бы пригодиться. Он не сосредоточивался на мысли, что может сложиться ситуация, когда все эти припасы пригодятся ему самому. Карла еще не вернулась из госпиталя, и он был рад, что удастся избежать объяснений и прощания.

— Что ты делаешь?

Он обернулся на звук мягкого музыкального голоса, проникшего ему в самое сердце. В дверном проеме его монашеской кельи появилась в желтом свете и тенях Ампаро. Он улыбнулся.

— Там, куда я иду, две вещи ценятся превыше всего на свете, тогда как золото и драгоценные камни делаются ненужными, словно пыль. Сможешь угадать, что это за две вещи?

Она ответила, нисколько не сомневаясь:

— Музыка и любовь.

Он засмеялся.

— Ты меня перехитрила, должен признать, ты права. Мой ответ менее поэтичен. — Он кинул заплечный мешок на кровать, где уже лежали увязанные в тюк доспехи. — То, что может облегчить боль, и то, что сладко на вкус. Это я хотя бы могу положить в мешок.

— А музыка и любовь запрещены в аду?

Он подошел к ней. Глаза ее были темными и бесстрашными, он ощущал, как его тянет утопить в них свою душу.

— Напротив, сам дьявол создал и то и другое.

— Ты идешь, чтобы вернуть Орланду с войны домой, — сказала она.

Он кивнул. Поддавшись порыву, спросил:

— Ты умеешь хранить тайну?

— Лучше, чем кто-либо.

Как ни странно, он нисколько не усомнился в ее словах.

— Вместе с ним я собираюсь и сам уйти с войны, вернуться в Италию. Ты поедешь со мной?

— Я поеду куда угодно, если ты захочешь.

Ее рот был полуоткрыт, тело изогнулось, словно противясь желанию прижаться к нему. Он за руку втянул ее в комнату, обхватил за талию и прижал к стене. Она подняла к нему лицо, и он поцеловал ее. Она не закрыла глаз, он тоже. В глазах Ампаро светился вопрос. Возможно, ее глаза просто отражали его взгляд. Они уже утолили насущное желание всего час назад, но в нем поднималось волной вожделение. Он отпустил ее, пока отступление было еще возможно, и сделал шаг назад.

— Когда ты вернешься? — спросила она.

— Завтра вечером.

Он надел мешок, подхватил узел с доспехами и нарезное ружье с колесцовым механизмом, вычищенное и заново смазанное. Пистолет он оставил в сундуке. Указал на дамасский мушкет, все еще завернутый в одеяло и прислоненный к стене. С мушкета свисали затейливо украшенная турецкая фляга с порохом и мешочек с пулями.

— Ты не поможешь мне нести это? — спросил он.

В трапезной Борс сидел, мрачно задумавшись, над стаканом вина. Когда Тангейзер с грохотом выложил на стол свое снаряжение, он намеренно не поднял головы.

— М-да, теплое прощание старых друзей, — заметил Тангейзер.

Борс сморщился и замахал на него рукой.

Тангейзер забрал у Ампаро завернутое в одеяло ружье.

— Раз уж тебе всегда есть что сказать, что ты думаешь об этом? — Он перебросил ружье через стол.

Борс поднялся, поймал его обеими руками и покачал, оценивая вес. Глаза его загорелись. Он развернул одеяло и, когда увидел серебро, слоновую кость и сталь, испустил вздох знатока. Оружие прыгнуло ему в руки, словно живое, он вскинул его на плечо, прицелился, поводил по сторонам; серебряная отделка и длинное дуло дамасской стали сверкали в свете стоявших на столе ламп.

— Совершенство, — пробормотал он. — Совершенство, не имеющее цены. — Он опустил мушкет, с усилием, стиснув зубы, положил обратно на одеяло, явно выказывая торжество хороших манер над алчностью. — Уникальное. Исключительное. Да при таком ружье я настрелял бы кучу мусульман с пятисот футов. — Он добавил, скрежеща зубами: — Если, конечно, сумел бы подобраться к ним так близко.

— Оно твое, — сказал Тангейзер.

Борс уставился на него, и Тангейзеру показалось, что у англичанина задрожали губы. Руки Борса метнулись, чтобы схватить мушкет, затем замерли и зависли над ним.