Повар, будь он стократ агентом Жандармского, свое дело знал: потчевал концессионеров от души, баловал изумительной выпечкой и нежнейшими мясными суфле – как только успевал обернуться в крохотной кухоньке, обустроенной за перегородкой вагона? На каждой крупной станции передавал через кондуктора телеграммы с заказами на свежие продукты, которые должны были подвезти к литерному поставщики во время следующей остановки – практика обычная, а расходы лежат на английском графе, который явно не склонен считать каждую копейку.

– Ну-с, что у нас сегодня? – его сиятельство Алексей Григорьич за трое суток дороги приободрился и избавился от налета угрюмости. Опять же удалось хорошенько выспаться. – Газеты на станции принесли?

– Вчерашние и утренняя киевская, – отрапортовал Прохор, успевший забрать прессу у кондуктора. – Извольте. Вас, мсье Монброн должен огорчить, иностранных изданий нет. Провинция-с…

– Хороша провинция, Мать городов русских все-таки, – хмыкнул граф, усевшись за стол с «Малороссийским вестником». – Четвертый город империи после Питера, Москвы и Нижнего… Чай бы, что ли, уже принесли? Прохор, проследи.

– Новости есть? – жадно спросил Робер, наблюдая, как Барков изучает первую полосу с крупными заголовками.

– Вы что же, мсье Монброн, полагаете, будто нашу экспедицию будут описывать как путешествие Амундсена? Отбросьте самомнение, кому мы интересны кроме… Кхм… Не будем поминать вслух.

– Вот, кажется, интересное, – читавшая по-русски Ева взялась за одну из вчерашних газет. – Собственный корреспондент из Петербурга: именным указом его величества… Уволить от службы в гвардии… Перевести в полки… Фамилии офицеров в основном польские или остзейские, всего семнадцать человек. Особо указано, что все они католического или лютеранского вероисповеданий.

– Еще бы, – нахмурившись, буркнул граф, – Бравая троица, из-за которой все и случилось, инородцы – два поляка и один литвин. Показательно. Николай Николаевич начал избавляться от неблагонадежных, вспомнил опыт своего предка Николая Павловича.

– О чем разговор? – в столовую ввалился Тимоти, за его плечом стоял вечно настороженный доктор, доселе убежденный, что ввязался в крайне скверную историю, и старавшийся без лишней надобности не комментировать происходящее. – Очередные неприятности?

– Не для нас, – ответил Барков. – А где же его светлость Вулси и господин Реннер? Неужели до сих пор спят?

– Подойдут через минуту, одеваются к завтраку.

Напряжение и чувство тревожности, преследовавшие концессионеров в Петербурге, за минувшие дни почти исчезли: дорога способствовала возникновению ощущения безопасности – поезд казался самым надежным пристанищем, куда не смогут проникнуть возможные недоброжелатели. Стоянки коротки, и всегда на отдаленных путях, обычный маршрут на Одессу несколько изменен – можно было ехать напрямую, через Харьков и Винницу, но подполковник Свечин рекомендовал сделать крюк с заездом в Москву и Киев, увеличивая время в пути больше чем на сутки. Это даст время одесскому департаменту жандармерии как следует подготовиться к встрече и обеспечить их спокойствие в городе. А потом – ждать гостей.

В том, что гости объявятся, никто не сомневался.

Господином Свечиным было объяснено, что двое схваченных гвардейцев, участвовавших в царскосельской драме, помещены в лечебницу для опасных душевнобольных при Александро-Невской лавре, их спешно обследовали самые выдающиеся психиатры – профессора Бехтерев и Сербский, из Москвы вызвали Петра Петровича Кащенко, пускай он и либерал по убеждениям, но врач исключительных способностей. Светила на консилиуме сошлись в одном: душевное расстройство пациентов вызвано внешним воздействием, и снять это состояние не представляется возможным – медицина бессильна…

Начали проверять всех, входивших к круг знакомств подозреваемых – родственников, сослуживцев, любовниц, партнеров по картежной игре. Через несколько дней жандармы вышли на один из модных в нынешние времена «мистических» клубов, в который заглядывали все трое – эзотерику там успешно совмещали с развлечениями предосудительного характера, кокотками и обильными возлияниями. Привычный отдых скучающих дворян приправлялся остреньким – намеками на тайное знание, что в Российской империи граничило с недозволенным: к масонству власти относились с крайним подозрением, учитывая политическую активность членов лож «вольных каменщиков».

Дело осложнялось польско-литовским происхождением и вероисповеданием преступников. Их генеалогию чуть не до самого Ягеллы и Сигизмунда, а также предыдущие заслуги и беспорочную службу Жандармский корпус в расчет не брал. Измены случались и в среде более родовитых.

Каковы результаты следствия, Свечин не рассказывал, ссылаясь на служебную тайну, но когда были произнесены магические слова «Сионский приорат», Джералд твердо осознал, что концессия безо всякого желания попалась на крючок, да так крепко, что, согласно выражению графа Баркова, «не соскочишь».