Выходов два: или действительно бросать всё и бежать, или, стиснув зубы и не обращая внимания на обстоятельства, продолжать начатое. Время коротко, время коротко…

– Будто мы опаздываем куда, – говорил Джералду Барков. – И основываетесь вы только на сугубо умозрительных построениях: предчувствия, интуиция… Признаться, я бы отказал в участии, особенно после Царского Села, но есть два обстоятельства: господин Реннер, вернее Хаген из Тронье, вас не опровергает. Да у меня еще появились личные счеты к Приорату – гибель Алексея Николаевича я не прощу никогда, как подданный России и просто как человек. Слепая судьба.

– Мы даже не добрались до места, – заметила Евангелина. Завтрак в салон давно подали, но плотно кушали только Робер с Тимоти, прочие были заняты разговором между Барковым и лордом Вулси, внимательно слушая доводы обеих сторон. – Вы, Алексей, правы – судьба, если угодно, Божья воля… Но если происшедшее было только началом, что может ожидать нас в финале? Когда опустится занавес?

– Почитайте «Гамлета», – хмыкнул граф. – А мы с Прохором Ильичом не хотели бы оказаться в роли Розенкранца и Гильденстерна, которые в итоге тоже оказались мертвы. По прихоти не раз поминавшейся судьбы.

– Вы разве боитесь? – вызывающе сказала Ева.

– Нет. Опасаюсь. А это два совершенно разных понятия. Спросите – чего опасаюсь? Вы… Да теперь и я, начали игру с силами, возможности которых человеческое разумение осознать не может. Приорат – это чепуха. Фанатики, пускай и опасные до крайности – сумели же они околдовать гвардейцев-кирасир… А вы, милорд, копнули глубже. Заглянули в сферу, где смертным делать нечего. Затронули наследие такой неслыханной древности, что Сократ или Геродот покажутся современниками.

– И каковы же выводы? – тихо спросил Джералд.

– Просты. Легенды сообщают о многих случаях, когда смертные побеждали богов. Возьмите хоть Зигфрида, сразившего воплощенный в драконье тело дух Разрушения. Никакого уныния, сэр. Справился Зигфрид – справимся и мы…

Предпоследний день пути оказался жарким – спасали шторы на окнах вагонов и открытые окна. После завтрака разговоры о неприятном предпочитали не заводить, в Белой Церкви вышли погулять на платформу – курьерский стоял полтора часа, пропуская два экспресса.

К вечеру погода начала портиться, с северо-запада наползли темные кучевые облака, моросящий дождик превратился в ливень с грозой, по крыше вагона застучал мелкий град, стало заметно прохладнее. Концессионеры разошлись по купе, Робер заявил, что в ненастье его всегда тянет в сон и что к ужину он скорее всего не выйдет. Тимоти с доктором и Джералдом распечатали колоду и взялись за покер, граф развалился на диване с «Антоновскими яблоками» Бунина, изнывавший от безделья Прохор ушел помогать повару.

Предстоял тихий, почти семейный вечер с той лишь разницей, что уютный дом не украшал собою столичную улицу, а резво катил к морскому побережью с впечатляющей скоростью пятьдесят верст в час.

– …Ева, извините, что тревожу, но у вас нет ощущения чего-то необычного? – Ойген, тихонько постучавшись, заглянул в купе мадемуазель Чорваш, листавшей иллюстрированный берлинский журнал «Люфтвахт», купленный еще в Петербурге. – Мрачноватый вечерок, не находите?

– Не хотела бы я сейчас оказаться под открытым небом, – Евангелина взглянула на окно, по которому хлестали косые струи дождя. – Настоящая буря, однако я не вижу в ней ничего исключительного, разве что подмоет насыпь и поезд пойдет под откос…

– Шутка не самая удачная, – вздохнул Ойген. – Мне слегка не по себе, да и голова побаливает… Спросил у графа, но его сиятельство уверяет, будто ничего странного не замечает. Может быть, я стал излишне мнителен? Вы не знаете, когда следующая стоянка?

– Сейчас взгляну, – Ева потянулась за блокнотом. – С ума сойдешь с этими русскими названиями… Смелу мы проехали больше часа назад, должен быть разъезд Помощная, далее Вознесенск, и завтра незадолго до полудня – Одесса. Три перегона, эта линия не так сильно загружена, как в центральной части страны. Осталось подождать четырнадцать или пятнадцать часов.

– И все равно будьте внимательны, – расплывчато сказал Ойген. – Нехороший вечер. Это не связано с «волшебством». Так, ничего определенного…

Может быть, определенности и не было, но господин Реннер места себе не находил. Спящий Хаген словно бы беспокойно ворочался, тревожа свое alter ego отсветами недобрых снов или видений. Обычно бургундский мажордом вел себя гораздо тише, неделями, а то и месяцами не давая о себе знать, пускай Ойген и знал: «вторая душа» следит за событиями в окружающем мире, усваивает новые знания и незаметно помогает своему носителю, бывшему малограмотному разнорабочему из Линца, осваиваться в новом окружении.