Австрийцы, опираясь на союзный договор с кайзеррейхом, расценили слова Пуанкаре как объявление войны и отозвали посла – они упорно лезли в драку, не раздумывая о последствиях.

Французский маршал Жозеф Жоффр пригрозил отставкой, если не будет объявлена мобилизация, который тем самым и добился от Пуанкаре и Клемансо приказа. В ответ Германия ввела режим «военной опасности» и ультимативно потребовала демобилизации в течение двенадцати часов.

Пожар разгорался и остановить пламя не мог уже никто, не остановили подступившую катастрофу и невероятные сообщения из Петербурга.

Второго августа кайзеррейх объявил войну Франции и пригрозил Бельгии. Британия медлила. Немедленно за Вильгельмом к ультиматуму присоединились австрийцы. Антанта слала громкие проклятия в адрес вероломного царя Николая, обвиняя того в трусости, диктаторских замашках и даже в психическом расстройстве, вследствие чего некоторые серьезные газеты посчитали, что «измена» русских может стать причиной конфликта уже между державами «Душевного согласия».

Кризис перерос из балканского в мировой.

Манифест от 31 июля вызвал у концессионеров предсказуемую реакцию – смесь шока и понимания. Это была настоящая бомба, Николай Николаевич не испугался и пошел до конца, хотя и ограничился довольно расплывчатыми формулировками, не назвав прямо истинного виновника начинающейся общеевропейской смуты.

– …Надвинувшаяся угроза бедствия всеобщей войны тяжкой скорбью преисполняет сердце наше, – вслух читал Барков, одновременно переводя на французский. – Благо российского государя неразрывно с благом народным и печаль народная – его печаль. От нестроений, возникших как в пределах Отечества нашего, так и у рубежей его, может явиться угроза целости и единству державы нашей… Так, где же главное-то? Вот, слушайте!.. С глубочайшей скорбью в сердце, извещаем народ наш о преступной измене, зародившейся среди дворян империи, сановников и людей военного звания; измене, поставившей Отечество на грань разорения и превеликих бедствий…

Сам Манифест был достаточно краток: несколько слов о «враждебных государству силах», направлявших заговорщиков из-за рубежа, прямое заявление о том, что вступление России в уже начавшуюся войну противоречит национальным интересам, отчего империя провозглашает полный нейтралитет и ответит военной силой только в случае нападения, и – самое главное, – пункт о «немедленном пресечении смуты», с наделением правительства чрезвычайными полномочиями.

Дата, собственноручная подпись, заверено министром двора.

Ниже публиковались соответствующие высочайшие повеления и доклад председателя комитета министров. А вот это уже было интересно донельзя. Интересно и жутковато.

Военное положение в обеих столицах, в Киеве, Варшаве, Одессе и еще четырнадцати крупнейших городах. Смещение нескольких генерал-губернаторов. В отдельных случаях вся полнота власти сосредотачивалась в руках «особо назначаемых представителей кабинета и лично его величества». Срок – до особого императорского указа.

Введение военно-полевых судов – действующих вне норм существующего уголовного законодательства и юрисдикции, на основе особого положения, при упрощенном до крайних пределов судопроизводстве и при отмене всяких гарантий нормально-законного течения процесса. Причастных к заговору будут судить военные.

Объявление вне закона нескольких политических партий, причастных к измене и финансируемых иностранцами. Приказ о немедленном аресте их лидеров.

Войска вправе применять силу при возникновении беспорядков.

Декреталия о временном замораживании цен на важнейшие продукты питания. Спекуляция и придерживание товара объявляются государственным преступлением (смотри военно-полевой суд).

И, наконец, постановление о высылке из пределов Российской империи некоторых иностранных подданных. Список прилагается: двести семь человек, из них сто шестнадцать британцев.

– Ну прямо робеспьеровские меры, – изумленно качая головой, говорил Алексей Григорьич. – Революционный террор, гильотина и проскрипция. Неслыханно! Неужто в России решили навести порядок железной рукой, вспомнили эпоху Петра Великого? Посмотрите извещения о новых назначениях – совершенно неизвестные имена! Допустим, кто таков генерал-майор Антон Иванович Деникин, я догадываюсь, во времена японской кампании он был начальником штаба Урало-Забайкальской дивизии, но сейчас вдруг высочайшим указом произведен в генерал-лейтенанты и из Киевского округа переведен в Генштаб… Одновременно: генерал Сухомлинов уволен и разжалован, генерал Куропаткин отставлен от военной службы, на его место назначен Поливанов. Что делается, господа!

– Вот они, прелести самодержавного правления, – иронично сказал Робер. – В нашей республике ничего подобного никогда быть не может! А вдруг пострадают невиновные? Суд без адвоката?

– Кажется, вы, мсье де Монброн, забыли только что поминавшегося Робеспьера и революционный трибунал, – парировал граф. – Здесь Россия, и политику кнута у нас понимают куда лучше, чем демократические увещевания… Будь у Николая Александровича хоть чуточку воли и решимости ныне царствующего дяди, глядишь, обошлись бы без поражения в войне с Японией и смуты девятьсот пятого года. А в условиях начавшейся войны диктатура совершенно необходима – подумать только, вполне могло статься так, что против Российской империи могли одновременно выступить и Германия, и Австро-Венгрия!