– Есть одна небольшая, если так можно выразиться, странность…

– Какая же?

– Все персонажи как бы смотрят в объектив, на зрителя.

– Это же пирушка.

– Верно, но по какому поводу? Собрались веселые, сильные люди. И что они думают?

– Просто пируют.

– Их объединяет нечто радостное?

– Несомненно.

– Что именно?

– Но не кажется ли вам, что это чрезмерное требование к художнику…

– Нет. Для Рембрандта, например, эти требования не чрезмерны.

– Я провожу Саскию ван Эйленбюрг, – сказал Рембрандт.

– Благодарю вас.

Хендрик сказал:

– В таком случае я пройдусь на Сингел. Мне предлагают прекрасную вазу из Индии.

Рембрандт насторожился:

– Из Индии?

– Да, говорят, из Индии. Я ее увижу сегодня.

Рембрандт поочередно посмотрел на Саскию, на Лисбет, на Хендрика.

– Я беру ее… Если она хороша.

– А цена? – Хендрик надел шляпу и шагнул на тротуар.

– Я беру ее, – подтвердил Рембрандт.

Лисбет сказала:

– Мой брат упрям, когда речь идет о безделушках.

– Слышите? – Рембрандт тряхнул головой. Подал руку Саскии – порог был высокий. – Безделушки! Скажите, господин ван Эйленбюрг, похож я на любителя безделушек?

– Нет, – проговорил ван Эйленбюрг. – Я свидетельствую перед всем Амстердамом: господин ван Рейн ни разу не купил безделушку. Каждая вещь прекрасна сама по себе.

– А эти картины и офорты, которым нет конца? – Лисбет указала рукой на дом, словно он был набит картинами.

– Лисбет ван Рейн, – сказал ван Эйленбюрг, – у вашего брата особенный интерес к своим современникам. Подчеркиваю. Не простой, но особенный.

– Да! – отрезал сердито Рембрандт. – Я покупаю то, на что сам я не способен. Я не раз твержу об этом!

– А это не разорительно? – Саския улыбнулась.

– Не знаю. Они мне помогают жить!

– Не огорчайтесь, – сказала Саския, прощаясь с Лисбет.

– Я покидаю вас, господа. Надеюсь, моя сестра будет доставлена в целости и сохранности…

– Не беспокойся, Хендрик, – успокоила брата Саския.

– Впрочем, я и не беспокоюсь.

Вот они и вдвоем. Прохладный летний вечер. На набережной Блумграхт безлюдно. А вода в канале словно уснула, кажется немного затхлой. Не лучший уголок Амстердама.

Рембрандт шел сосредоточенный, заложив руки за спину, а порой упирая кулаки себе в бока. Он глухо проговорил:

– Моя сестра считает меня мотом. А что было с ней, когда я купил бюст Гомера! Она не могла представить себе, что за какой-то камень можно отдать кучу флоринов.

Саския немного понимала Лисбет.

– А может, она не так уж не права, господин ван Рейн?

– Как так?!

– Она печется о вас. Она бережет ваши деньги.

– Но если это моя жизнь? – У него загорелись глаза, губы плотно сжались.

– Ваша жизнь?

– Да, да, да!

– В таком случае, господин ван Рейн, вы поступаете совершенно верно, а сестра ваша не вправе упрекать вас.

Он обрадовался:

– Вы это серьезно?

– Вполне.

– Вы в самом деле так думаете?

– Только так, господин ван Рейн.

Он взволнованно снял шляпу, пятерней взъерошил волосы, точно они обременяли его голову, точно давили на мысли его… Потом остановился возле каменного парапета, поглядел на воду, бросил в нее маленький листочек, который поднял с земли.

– Вы сказали очень важную вещь, Саския ван Эйленбюрг…

«Боже, да он как ребенок, – подумала она. – В нем все бурлит, все кипит. Настоящий ураган!»

Она в общем была права. Хотя можно и заподозрить некое женское преувеличение.

Он повернулся к ней, преграждая дорогу.

– Вы можете выслушать меня? – Голос у Рембрандта дрогнул.

Она развернула веер.

– Саския ван Эйленбюрг… – начал Рембрандт и замолчал. Что же он скажет дальше? Она уже знала – что. Вернее, догадывалась. – Я хочу просить вас… выйти за меня замуж.

Она молчала.

Он собрался с духом и выпалил:

– Я люблю вас…

Она продолжала молчать. А веер все трепетал, трепетал.

– И прошу выйти замуж за меня. Согласны? – Он ждал, ждал, ждал.