– Ванечка, сынок, хоть ты и молчишь, слова мне не скажешь, а я все ж своим умом поняла: не жилец он, не жилец… Отвези нас домой, пока не слег он вконец, а потом уж поздно будет. Там и стены родные, и воздух здоровый, да и хозяйство какое никакое, а присмотра требует.

Как ни убеждал ее Иван, что здесь, в клинике, отцу будет лучше – тут и уход, и поддерживающая терапия продлят ему жизнь, мать не соглашалась.

– Ты пойми, Ваня, он ведь и сам чувствует и все твердит, что хочет умирать в своем доме, на своей постели.

– Он мне ничего такого не говорил, – возразил Иван, – с чего ты взяла?

– Да не говорит, потому что огорчать тебя боится. Неужто думаешь, мы не видим, сколько забот и работы у тебя?

Так и не смог Иван убедить ее. Пришлось отвезти родителей в калужское село, а самому вернуться, терзаясь чувством вины – если бы раньше он спохватился, еще можно было бы спасти, что-то сделать…

Через полгода отца не стало.

После похорон Иван решил не оставлять мать одну, уговорил продать дом и хозяйство – ведь все равно она не работник, а за ее здоровьем ему сподручнее следить в Москве, а не на расстоянии. Мать довольно быстро согласилась – с кем же ей оставаться, как не с единственным сыном?

К началу 1951 года Ивану удалось обменять свою комнату на небольшую двухкомнатную квартиру, доплатив вырученные за деревенский дом деньги. Радости матери не было конца – все свое, удобное, чистое, вода горячая круглые сутки, батареи греют не хуже деревенской печи, магазин рядом. Чего еще желать? Если бы муж еще чуток пожил, вместе с ней порадовался новой квартире… Она подумала, что это неправильно, когда первым уходит мужчина, потому что женщине труднее одной, нежели ему. Вот Иван живет бобылем столько времени, а все у него в порядке – и работа, и жилье, хоть в общежитии, хоть в комнате, которую ему по первости дали. Она глубоко вздохнула, подумала, что если он вскорости не женится, то вряд ли она дождется внуков. Но разговоров на эту тему с сыном не вела. Только раз осмелилась спросить у него, когда же он соберется жену привести в дом, ведь нынче тридцать второй год ему пошел. Иван пожал плечами и ничего не ответил.

Между тем молодой, красивый мужчина не был обделен женским вниманием, на него заглядывались и врачи, и медсестры, ненавязчиво, но недвусмысленно предпринимая тщетные попытки соблазнить его. И всегда в такие минуты он вспоминал свою Ксюшу, каждый раз пытаясь определить меру своей вины в ее гибели. Все мысли и рассуждения по этому поводу начинались с пресловутого «если бы» – если бы он настоял и они поженились… если бы он не обращал внимания на ее жалобы, что ей с ним скучно… если бы, если бы…

Зато с диссертацией все двигалось прекрасно: на ученом совете уже состоялась предварительная защита, оппоненты и руководитель говорили хорошие слова и о работе, и о самом диссертанте. Теперь следовало дождаться окончательной защиты, а до того пройти чертову уйму бюрократических и организационных препон, начиная с цензуры и кончая письменными отзывами рецензентов. И доктор Пастухов ринулся преодолевать новые для себя препятствия.

К этому времени срок ординатуры уже был исчерпан, и профессор, руководитель клиники и он же руководитель диссертации, намеревался назначить Ивана на должность ассистента клиники, но из-за отсутствия кандидатской степени и чтобы не потерять эту ставку, его сделали и.о. ассистента, то есть исполняющего обязанности. Теперь оставалось ждать защиты, утверждения ВАКом, всеядным и беспощадным чудовищем под названием Высшая аттестационная комиссия.

Работы в клинике прибавилось, и не из-за новой должности, а скорее всего, из-за растущей популярности хирурга.

Наконец наступило время отпуска. Традиционно клиники закрывались на целых два месяца, но отдыхать так долго Иван не привык, поэтому месяц он провел дома, к радости матери, и посвятил его изучению английского языка. С немецким у него было получше, помогали школьные знания и занятия в институте. Учить английский самостоятельно, без педагога, было сложнее, но он поставил перед собой задачу и, как всегда, упорно двигался к цели.

Второй месяц он провел вместе с матерью в Краснодарском крае, куда после лечения в Усть-Лабе регулярно ездил.

Вернулся Иван после отпуска не просто отдохнувшим и загорелым, а каким-то обновленным и просветленным в прямом смысле этого слова: его пшеничные волосы сильно выгорели и теперь уже почти не отличались от седых прядей, которые он приобрел во время войны. На их фоне его светло-голубые глаза казались чуть темнее обычного.

Врачи клиники встретили его тепло, в конце дня устроили в ординаторской импровизированный «блиц-межсобойчик», как по традиции назывались подобные проводы-встречи в отпуск и из отпуска. Иван принес с собой огромную сумку с тщательно завернутыми в газетную бумагу банками, полным вкусной горячей еды, приготовленной матерью. Посидели минут двадцать, наговорили ему кучу комплиментов и разошлись.

На следующий день Иван обошел свои палаты, внимательно осмотрел всех больных и пошел в ординаторскую делать записи в историях болезни, планировать предстоящие операции. Он засиделся почти до пяти часов и когда уже заканчивал работу, в дверь заглянула молоденькая девушка в белом халате, без шапочки, зыркнула на него острыми озорными глазенками, испуганно ойкнула и выпалила:

– Простите!

– Вы кого-то ищете? – спросил Иван, решив, что это пришла посетительница к больному и заплутала в поисках нужной палаты.