– Так приходите ко мне, сразимся! – азартно воскликнул Аркадий Семенович.

– Что вы, я же просто любитель-самоучка, ни разрядов не имею, ни теории шахмат не знаю, так, кое-что читал когда-то, между делом, – возразил Иван.

– Голубчик, позвольте мне как старшему и более опытному человеку дать вам совет: во-первых, никогда не прибедняйтесь, а во-вторых, имейте в виду, что иногда талантливый любитель, даже не очень искушенный в теории шахмат, играет лучше любого разрядника, так сказать, на интуитивном уровне. Так что не пренебрегайте моим приглашением. Если у вас нет никаких планов на ближайшее воскресенье, милости прошу.

Квартира Аркадия Семеновича потрясла Пастухова невероятным количеством пластинок, в массе своей старинных. Они стояли в шкафах, специально для этой цели приспособленных. На внутренней стороне дверец висел список пластинок, с точным указанием года выпуска, фирмы, композитора, исполнителей и других данных, для рядового слушателя абсолютно неинтересных, а для коллекционера – наиважнейших. Кроме того, у Аркадия Семеновича была картотека с еще более подробными сведениями о пластинке, исполняемой музыке, композиторах и музыкантах-исполнителях. На Ивана Егоровича, человека педантичного, страстного приверженца четкости, аккуратности и точности в любом деле, все это произвело невероятно сильное впечатление.

– Знаете, – сказал он, – мне даже в голову не приходило как-то систематизировать мои пластинки.

– По своему опыту знаю, что это приходит со временем, когда вы сталкиваетесь с необходимостью искать нужную пластинку и вдруг обнаруживаете, что не помните, где, на какой полке и в каком шкафу она стоит. Вот тогда приходится прибегать к каталогизации и прочим ухищрениям, чтобы мгновенно определить местопребывание любой пластинки.

Хозяин продемонстрировал гостю раритеты, которые ему удалось приобрести за годы коллекционирования. К удивлению Ивана, оказалось, что между филофонистами всей страны существует постоянная связь: они регулярно переписываются, рекомендуют друг другу что-то интересное, если у самого подобный экземпляр уже имеется, информируют о новых приобретениях, кроме того, иногда выясняется, что где-то в глубинке живет человек, сохранивший от родителей редкую пластинку, но сам, не будучи коллекционером, хочет продать ее. Тогда приходится мчаться к нему, чтобы не упустить раритет, а порой по приезде выясняется, что пока ты собрался и приехал, пластинка уже ушла к более расторопному и мобильному любителю.

Словом, как понял Иван, жизнь филофониста полна неожиданных радостей и огорчений и тем не менее интересна и увлекательна еще и потому, что кроме пластинок ты приобретаешь новые знакомства, узнаешь самых разных, не похожих друг на друга людей, где каждый – всегда яркая индивидуальность. А сколько городов, городишек, крохотных местечек доводится повидать в так называемом российском захолустье, что на поверку и захолустьем-то и не назовешь.

Вдоволь наговорившись, Аркадий Семенович все-таки усадил Ивана за шахматную доску и, к немалому его удивлению, из трех партий ему проиграл одну.

– Вот видите! – радостно воскликнул он, словно это была его победа, а не поражение. – Я же говорил! Вы прекрасно играете, поздравляю!

Потом они пили кофе с вкусным штруделем, который приготовила и подавала жена Аркадия Семеновича, рано постаревшая женщина, как говорится, со следами былой красоты, но в отличие от супруга, видимо, давно махнувшая на себя рукой и погрязшая в хозяйстве, в заботах о дочери и внуках, живущих отдельно от родителей, но вовсе не отдельно от их помощи.

Так они подружились, и дружба эта продолжалась до самой смерти Аркадия Семеновича…

Всего через четыре года после защиты кандидатской диссертации доктор Пастухов защитил докторскую, но уже на клиническом материале, совершенно не связанном с военно-полевой хирургией, однако актуальном, дающем возможность дальнейшего развития традиционной хирургической школы. На защите все говорили о серьезности и актуальности работы, о новом этапе в жизни клиники и новом подходе к некоторым оперативным вмешательствам.

Довольно продолжительное время Иван не имел возможности регулярно ездить в Павлищев бор, но как только миновали диссертационные хлопоты, он возобновил свои поездки.

Каждый раз, оперируя в госпитале инвалидов войны, он поражался, как долго следы этой чудовищной трагедии продолжают сказываться на жизни людей, и так уже переживших нечеловеческое напряжение, страдание и боль. Казалось, что война, хоть и ушла в прошлое, но продолжала, затаившись, стрелять прямой наводкой по своим жертвам, порой добивая их, порой, к счастью, промахиваясь. К тому времени профессор, заведующий кафедрой института, Иван Егорович Пастухов, стал постоянным консультантом госпиталя и делал все от него зависящее, чтобы там появлялось новое, современное оборудование. Он выбивал для этой цели бюджетные деньги, вкладывал свои гонорары за работу в госпитале, тормошил местные власти, не давая им отсиживаться в областном центре, сам привозил их в Павлищев бор и показывал то довоенное убожество, чем были оснащены операционная и палаты. В результате, как говорил он позже, случилось «прояснение в мозгах» у некоторых властьимущих, и деньги – то из одного источника, то из другого – удавалось получать. Сразу же появились новые операционные столы, новые бестеневые лампы в операционной, наборы хирургического инструментария, а в послеоперационных палатах – новые функциональные кровати. Главный врач ухитрился даже урвать кое-что для благоустройства территории.

Иван начал планомерные занятия с персоналом. Первым делом попросил Тоню, к тому времени уже достаточно опытную и профессиональную операционную сестру, ездить с ним в Павлищев бор и проводить там, по его выражению, мастер-класс с местными сестрами.

Впервые они приехали туда вместе зимой. В Калуге их встречал заместитель главврача по хозяйственной части, приехавший туда в розвальнях с запряженным в них здоровенным битюгом. Ухабистая дорога, что вела из Калуги в Павлищев бор, и в теплое-то время года представляла собой как бы специально сооруженные и собранные в одном месте препятствия для машин и для людей, у которых к концу пути возникало ощущение, будто все внутренние органы в одночасье поменялись местами, а зимой она становилась абсолютно непроходимой для любого транспорта, кроме единственного, проверенного годами и потому верного, – в одну лошадиную силу.