— Вот значит как, — вздохнул я. — А имуществом моим кто заведует?

— Опять же, никто, — ещё больше смутился фельдфебель. — Его это, ну, по традиции…

— Понятно, — кивнул я. — Понятно. Меня и со счетов списали, и отпели даже, и имущество разделили, по традиции. А палаш мой у кого?

— Палаш, вашбродь? — переспросил Ермолаев.

— Меч, — ответил я, — что я под Броценами взял. Кому он достался?

— Да вроде прапорщику Кмиту.

— Спасибо. Спасибо тебе, фельдфебель, большое спасибо. Ты, верно, один был рад мне во всём взводе.

Я нашёл Кмита на плацу, где он гонял половину взвода, состоящую как из новобранцев, так и старослужащих. Строевая подготовка равно хромала и у тех, и у других. Когда я здоровался с ним, только придя в полк, он был ровен в общении со мной, хотя ранее отношения у нас были более доверительными.

— Прапорщик, — обратился я к нему, — подойдите.

— Унтер Мохов, принимайте командование, — бросил он и подошёл ко мне.

— Тот палаш, — сказал я ему, — что я под Броценами взял. Он у вас.

— Так точно.

— Верните. Как бы то ни было, я живой. И второй «Гастинн-Ренетт».

— Есть.

Мы долго смотрели друг другу в глаза, казалось, ещё секунда — и между нами молния сверкнёт.

— Проклятье! — не удержался я. — Да что стряслось с вами?!

— Не могу знать.

— Прапорщик! — рявкнул я. — Я сейчас вам в морду дам!

Он промолчал. А что можно ответить на такие слова?

— Друзьями мы не были, — сказал я, — однако и под Шодровичам, и на борту «Гангута», и на британском дредноуте, вы вели себя иначе.

— Вы пропали на несколько месяцев, — ответил Кмит. — Вас похоронили и отпели, пускай и не зная истинной вашей судьбы. И вот вы вернулись, однако за вами тянется шлейф слухов и недомолвок. Будто вы шпион, а то и вовсе французский или испанский офицер.

— Так оно и есть, Кмит, — кивнул я. — Я был лейтенантом французской армии, пока служил в Уэльве — это город в Испании — и, как оказалось, ещё и полковник армии испанской. Но это не значит, что предал Россию. Воевал я против испанских мятежников и немного против немцев. Скрывать не стану, мне предлагали остаться на французской службе, но я отказался.

— И всё же, господин поручик…

— Штабс-капитан, — поправил его я, — если вы не заметили.

— Штабс-капитан, — поправился Кмит. — Не доверяют вам пока в полку. Тем более что вы пока и не вернулись к нам. Говорят, вас у себя при штабе оставил генерал-лейтенант.

— Мне в полку командовать некем, — усмехнулся я. — Слава богу, офицеров пока хватает. Идёмте, прапорщик. У меня не так много времени.

Располагался прапорщик в большом доходном доме, полностью снятом для офицеров экспедиционного корпуса. Комнату он делил, по традиции, с прапорщиком второго взвода нашей роты. Он вынул из шкафа баскетсворд и кобуру с дуэльным пистолетом.

— Знаете что, прапорщик, — неожиданно сказал я. — Забирайте себе и второй «Гастинн-Ренетт», думаю, мне он не пригодится в ближайшее время. Думаю, покойный поручик Федорцов, не возражал бы против этого.

Я снял с пояса двойную кобуру с пистолетом и протянул Кмиту.

— Пользуйтесь.

Я забрал у него палаш и вышел из комнаты.

Корпус Барклая де Толли выступил на юго-восток спустя два дня после моего возвращения в армию. Двигались мы, что вполне закономерно, по той же дороге, что мы с Ахромеевым ехали в Шербур. Передвигаться в штабе корпуса было совсем не то, что маршировать вместе с солдатами. Отчасти это изрядно радовало меня, но, как бы то ни было, я был пехотным офицером. И хоть и сменил белые рейтузы на серые штаны штабного офицера с леями, однако когда замечал марширующих солдат в знакомых цветах моего полка, то сердце моё обливалось кровью. Возвращаться к своим, как бы ни тянуло, я не стал. Слишком уж холоден оказался приём, оказанный мне в первый раз. Даже былые верные друзья, с которыми, казалось, прошёл огонь и воду и пуд соли съел, были мне совсем не рады.

В то время я впервые стал по-настоящему страдать от одиночества. В детстве надо быть очень уж замкнутым ребёнком, чтобы остаться одному, в кадетском корпусе попросту некогда раздумывать над подобными вещами, в армии же у меня всегда были друзья-приятели, вроде соседа по палатке Петьки Большакова или первого командира — покойного поручика Федорцова. Теперь же я остался один. Совершенно один. Офицеры штаба, зная о моём временном статусе, несколько сторонились меня и не заводили близкого знакомства, про офицеров моего полка я уже довольно сказал, в общем, я оказался в совершенном одиночестве. Поручений от генерал-лейтенанта было немного, какие могут быть дела на марше, так что я оказался предоставлен самому себе.

Много времени я посвящал упражнениям со шпагой и палашом, а также вольтижировке и стрельбе из короткоствольных драгунских пистолетов, купленных мною у квартирмейстера. Это было оружие хорошей работы со стволами воронёной стали, оправленными в серебро. Били они не так точно и далеко, как «Гастинн-Ренетты», однако управляться с ними, сидя в седле, было куда удобней, нежели с длинными дуэльными пистолетами.

Дни шли за днями, корпус двигался на юг, огибая Париж, навстречу армии Священной Римской империи под командованием епископа-генерала Иоганна-Иосифа фон Лихтенштейна. Кроме того, с нами на соединение шёл генерал Гебхарт Леберехт фон Блюхер со своей сорокапятитысячной армией из Пруссии и Рейнской конфедерации. Неподалёку от столицы нас ждал сам Бонапарт во главе Императорской гвардии и линейных полков, расквартированных на севере Франции. Гражданская война, набиравшая обороты ещё несколько недель назад сейчас оказалась совершенно сведена на нет, благодаря усилиям французской жандармерии, сформированной Наполеоном по образу и подобию жандармерии испанской, показавшей себя с самой лучшей стороны. Нам противостояли не только цесарцы, но и британские полки, точнее, Ост-индской компании. Они высадились на юге Италии и присоединились к армии, вторгнувшейся во Францию.