Таким, к несчастью, был подъезд Кузякиных, и Ванда в который раз удивилась, как такое возможно в одном и том же доме, — ее подъезд был этому полной противоположностью. Однако отступать было поздно, Ванда не без содрогания шагнула в темные недра, дохнувшие на нее вонючей сыростью и промозглой стужей, еще более ощутимой, чем на свежем морозном воздухе во дворе. Красная кнопка лифта светилась во тьме, как настороженный глаз какого-то злобного зверя, но Ванда заставила себя приблизиться к нему и ткнуть пальцем прямо в центр красного зрачка. Кабина оказалась на первом этаже, и тусклая лампочка, вспыхнувшая внутри, когда Ванда открыла тяжелую металлическую дверь, осветила обшарпанные стены кабинки, испещренные надписями традиционного содержания, покрытые, как следами ожогов, черными пятнами копоти. Однако кабина была пуста, и это принесло некоторое успокоение. Квартира Кузякиных была на шестом этаже, и с лязгом, прогремевшим, похоже, на весь подъезд, закрыв дверь лифта, Ванда еще одним усилием воли заставила себя нажать нужную кнопку.

Кабина ползла вверх со скоростью черепахи, казалось, что с того момента, как Ванда вошла в лифт, прошло минут десять, а быть может, и того больше. Впрочем, естественно, это всего лишь казалось ей, напряженно считающей мгновения и готовой отдать полжизни за то, чтобы время сейчас вдруг взяло да и пошло вспять.

Чуда, однако, не случилось, и, основательно тряхнув Ванду, кабинка остановилась на площадке шестого этажа, погруженной, как и весь подъезд, в кромешную тьму. Дверь снова открылась с оглушительным в гулкой тишине подъезда лязгом, и едва только Ванда ступила на твердь лестничной площадки, одновременно поворачиваясь в сторону нужной ей квартиры, чья-то холодная и сильная, словно отлитая из металла, рука плотно легла ей на лицо, напрочь лишая возможности не только кричать, но и дышать.

— И все-таки я не понимаю, какую роль играли вещи. Ну те, которые были надеты на его жертвах и похожи на ваши? Кого же все-таки он в них видел: вас, Ванда Александровна, или ту самую тетю Лилю? — Олег Морозов с явным удовольствием вытянулся в удобном низком кожаном кресле, которое Ванда долго и кропотливо выбирала для своего рабочего кабинета. Кресло предназначалось дня клиентов и должно было одновременно расслаблять и создавать рабочий тонус.

— Отвечаю честно: не знаю. Пока не знаю. Если его, как вы говорите, признают невменяемым и поместят в специальную клинику и если я добьюсь разрешения с ним поработать, то, возможно, отвечу на этот вопрос. Но не скоро. Пока же мы можем только предположить, что у него образ этой Лили слился с моим. Или, напротив, выхватив взглядом на улице знакомую вещь, виденную когда-то на мне, да еще к тому же на высокой блондинке, он внезапно остро вспоминал то, о чем я заставила его когда-то забыть, и тогда ярость и желание мстить затмевали рассудок окончательно. Словом, вариантов множество, и каждый из них имеет право на существование.

— А ты что же, после всего, что он сотворил с Танькой, собираешься его лечить? — Подгорный был третьим в их компании, как и тогда, после третьего убийства, собравшейся вместе у Ванды.

— Витя, я понимаю твое горе…

— Да нету никакого горя, зачем уж тут-то, среди своих, фарисействовать. Будь она мне не жена, а просто случайная знакомая или вовсе незнакомая женщина, я все равно удавил бы гада собственными руками, попадись он мне хоть на пару минут. Честное слово, я не Сталлоне, разумеется, и не Шварценеггер, чтобы голыми руками вершить правосудие, но в этом случае, мне кажется, силенок хватило бы, ей-богу.

— Витя, пойми, он тяжело больной человек…

— Не хочу я этого понимать, не хочу, не хочу… Ты Таньку видела? Вернее, то, что от нее осталось? А этого несчастного транса? У прочих, извините, звучит, конечно, кощунственно, но хоть трупы приличные. А здесь? Хоронить ведь нечего! Да что я тебе рассказываю, ты сама Танькину мать в чувство приводила.

— Да, Витя, ужасно то, что он с ними сделал, но, как эго ни кощунственно звучит, вполне объяснимо.

— Кстати, чем? Ну, с трансом понятно: нарвался на мужика, озверел оттого, что его вроде как обманули…

— Да.

— А с Танькой, прости, Господи, ее душу грешную?

— А с Танькой еще проще. Вернее, еще понятнее. Он ведь решил, что она его выследила и будет шантажировать. Представляешь, какая жуткая фантасмагория? Прямо хочешь — не хочешь, а поверишь, что кто-то всю эту кровавую кашу заварил и потом раздавал всем, что называется, по заслугам. Меня вот только пожалел отчего-то…

— Бросьте, Ванда Александровна. Вы-то как раз добровольно шли искупать свою вину, если таковая действительно имеется, чего я, кстати, до сих пор не понял. И засаду моим ребятами и операм чуть было не завалили: они его три часа караулили, чтобы тихо взять, когда он своим делом займется, а тут вы собственной персоной из лифта…

— Да! И ваши ребята решили меня легонько придушить, а заодно уж и челюсть сломать.

— Ну, извините. Немного пережали, возможно, но челюсть-то цела.

— Да это я так, больше от пережитого страха ворчу. Не обращайте внимания.

— Слушай, может, ты все-таки ответишь на мой вопрос?

— Отвечу, конечно. Итак, Таньке действительно случайно и не в добрый час попадают списки моих первых клиентов, и она решает предложить им свои услуги, так сказать, по второму кругу. Сейчас с клиентурой у начинающих психоаналитиков проблемы: все газеты забиты объявлениями, а спрос, видимо, не очень. Наш народ по старинке тянется к потомственным ясновидящим и гадалкам Любам. Вот она, бедная, и решилась воспользоваться старым списком.

— А почему она выбрала его?

— Да ничего она не выбирала. Он был вторым номером, а номер первый почил в бозе, старенький был, вот и помер. Так что Татьяне, можно сказать, фатально не повезло. И вот представь: она звонит ему, говорит, что от меня, и предлагает свои услуги, а он вот уже год как бесчинствует в собственном дворе и кровь за ним струится не то что ручьем — полноводной рекой. Стань теперь на минуту на его место, он же, как пишут эксперты, «невменяем только относительно инкриминируемого ему деяния», иными словами, рассудок теряет только на определенное время и по определенному поводу, а в остальное время Юрий Кузякин был вполне разумным, умным даже, респектабельным антикваром, известным и уважаемым в своих кругах человеком. И вот ему, умному, тонкому, а возможно, и утонченному, каким он сам себя, вне всякого сомнения, считает, звонит неизвестная странная девица и делает совершенно недопустимое для любого, кто хоть мало-мальски знаком с этикой работы психоаналитика, предложение…