Шрифт:
Шоссе стелется предо мною, будто нарастающий кайф. Я останавливаюсь у магазина «Автозапчасти» и вхожу в него. Блин! Здесь только ацетон. Но ведь на нем тоже можно приготовить любимую жидкость?
— Я купил две бутылки ацетона, — говорю я, садясь вновь за руль. — Там совсем не надо лить воды в соду, как мне объясняли. Попробуем.
Слегка приглушенное солнце августа освещает мои исколотые руки. успокоенно застывшее на руле: я еду сто десять километров в час и напоминаю сейчас острие шприца, обращенное к душе. Мой дух витает: мое тело вибрирует от машины и от внутренних наслаждений. И мы едем и едем.
На выезде люди с автоматами, нас останавливают, это ОМОН, спаси меня опиум!.. Я протягиваю документы и дрожу. Конец, конец, конец!
— Выйдите из машины, — говорит красивый омоновец в пятнистой форме. — Чего вы так переживаете?
— Нет, нет, ничего, — я выхожу и становлюсь перед ним. Он ощупывает меня.
— Оружие есть?
— Нет, что вы!
Он насмешливо смотрит мне в глаза.
— На вас следы мака. Откройте багажник.
О!
Я открываю багажник.
— Ну что ж, господин наркоман, придется притормозиться. Двести двадцать четвертая?
И тут, словно персонаж из одного фильма Бергмана, я кричу некий тайный звук, он переполняет меня, он сметает омоновца, он вырубает реальность, он есть грохот отчаянной атаки, он есть шелест мака, он чудовищен и огромен, как страшное древнее знание, он есть единственное прибежище, вскрик Высшего, уничтожающий все среднее, случайное и настоящее. Это магия, каббала, к которой я иногда прибегаю, если это необходимо.
— Что вы орете, — говорит омоновец. Я сижу за рулем, он держит мои документы. — Оружия нет?
— Нет.
— Счастливого пути.
Я медленно беру документы, осторожно их проверяю и кладу в карман. Я не спеша завожу мотор и трогаюсь с места. Мы уезжаем.
— Да… — выдыхает жена. — После таких штук надо немедленно вмазаться.
— Сейчас приедем, приготовим.
Мы почти неслышно едем дальше, испуганные, ошарашенные, уязвленные. Сие происшествие возникло неожиданно, словно резкий удар ножом в загорающее на пляже тело. Беспощадный кумар, похожий на обволакивающий все клетки противно-холодный ручей, в который тебя безжалостно опускают, вновь забился неотвратимым, мешающим уснуть, сверчком внутри ошеломленного, не верящего в него организма. Но у нас же все есть, у меня есть уксусный ангидрид — великая едкая влага, любимая жена опийного раствора, белая, очищающая все жидкость, кристально-кислотные капли, необходимые "посаженному на корку", коричневому маковому экстракту, как наркотик. У меня есть ацетон, не приемлющий воды; у меня есть чудеснейшие маковые стебли в огромном количестве и прекраснейшие, эстетически совершенные, маковые бошки. Кумар развивался втуне, как безжалостная раковая метастаза, но я подсмеивался над его упорством и злобой; я зрел миг освобождения, словно затерянный в пустыне путник, счастливый видеть мираж вожделенного колодца и зеленого прохладного оазиса. Мы ехали, притаившиеся в автомобиле, будто страдающие от клаустрофобии дети, летящие в самолете. Я крутил руль; наступал холод.
— Надо будет сейчас приехать, тут же приготовить сухие бошки, вмазаться, а потом все остальное.
Дача была родной, как любимая, вечно острая, игла-капиллярка. Рядом с плитой стояли чистые миски; я подошел к кухонному столу и победоносно выставил на него бутылку ацетона. Мясорубка была под столом.
Началась приятная, нервная работа. Цвет от ацетона был странно-синим; я совсем не лил воды в соду, но тщательно нагрел кастрюлю. Цвет раствора был очень бледным. Я проангидрировал. Мы развели, я выбрал.
— Вмажь меня…
Жена попала мне в центряк, я подождал, почувствовал во рту привкус ацетона.
— Это не то, — убийственно-разочарованно произнес я. — Это не он! Не он!! Не он!!!
— Как?!
— Видимо, мы не умеем готовить на ацетоне. Наверное, нельзя совсем без воды. Сода не пропитает солому, и опиум не возьмется. Еще есть бошки?
— Зеленые.
— Суши!!
Мрачный ужас пронзает меня; отравленный раствор пульсирует в теле, уже охваченном кумаром, словно безумием; неверие в опиум поражает меня, как самое худшее, что только может случиться с человеком. Я лью воду в соду.
Я делаю снова; цвет на сей раз зеленый, правильный, ацетон кипит, кипит… и не выкипает!
— Что это? Блин, там одна смола! Мне кто-то говорил, что если так делать, будет одна смола! Опять у нас ничего не вышло! А! А!
Жена, словно тень смерти, стоит в углу. Опиума нет?
— Давай, теперь я попробую, — предлагает она. Я ухожу, испаряюсь, выключаюсь на какой-то кровати, трясусь в судорогах, будто любимая только что оставила меня, тускло зеваю и вновь трясусь, трясусь, трясусь. Меня не интересует ничего, я не могу сидеть, не могу стоять, не могу лежать. Я не хочу есть, я не хочу жить. Проклятый ацетон! Опиум, сжалься!
МОЛИТВА ОПИУМУ
О, чудный опиум — прибежище счастливых!..Твой шоколадный дух зажжет рутину днейПрекрасной сладостью садов, где в цвете сливы,В покое яблони, под сенью маковых стеблейПребуду я.ОДА ОПИУМУ
О, черно-млечный сокКорон цветов-извивов…Истомы ты исток!Услады диво!Когда ты входишь в кровь,Всю душу озаряя,Во всем, во мне любовьИ сладость расцветают.Ты — грезовый угарБлаженнейшего зуда,Ты сам — Господень дар,Ты — просто чудо!Мой шприц наперевес,Словно копье, возьму яИ нежный сок небесВ него вберу я.Затем — проткнута плоть,И кровь в цилиндре.Осталось лишь вколотьРаствор-целитель.И тут же свет в глазах,Как счастье, воссияет,И смысла блеск в мирахВновь запылает.Люблю твой цвет и вкус,Взаимные обиды,И вечный твой искус!И запах ангидрида.