Ей было так тепло, так уютно в его объятиях. Она попыталась сбивчиво объяснить произошедшее:

– Он все время раздражал меня чем-то – до сих пор не пойму чем, – пока мы танцевали. Я извинилась и попросила его проводить меня на веранду… на свежий воздух. Теперь я понимаю, что повела себя как глупая девственница, оставшаяся без дуэньи. Мне не надо было так поступать. Может быть, он подумал, что я дала ему повод… Я попросила его оставить меня одну. Он согласился… но явился снова с шампанским… и с наглыми предложениями. В ответ на мой отказ он применил силу…

Она извиняющимся жестом коснулась разорванного платья и окровавленной губы.

– Но я здорово влепила ему кулаком в глаз и вышибла его проклятый монокль. – Мерседес торжествующе засмеялась, но тут же скривилась от боли. – Он долго выуживал его из фонтана, – добавила она. – Он безумен, Лусеро. Забудем о нем… прошу тебя.

Слезы сверкали в ее глазах, и Ник не мог выдержать этого зрелища. Оно наполняло его окаменевшее сердце жалостью, недостойной мужчины и тем более опытного, закаленного в боях воина.

– Нас видела только Агнес. Никакого скандала не будет, – продолжала Мерседес. – Если она смолчит, то незачем устраивать дуэль. Правда, ей почему-то хочется, чтобы ты проучил фон Шелинга.

– Ее желание будет удовлетворено, – мрачно сказал Ник.

– Он опасен, Лусеро. Он убийца! – воскликнула в отчаянии Мерседес.

– Меня не так уж легко убить. Наоборот, пока что мои враги отправлялись на тот свет. Разреши мне проводить тебя наверх и промыть рану.

– Ты обещаешь мне, что не будешь разыскивать Шелинга? – спросила она в слабой надежде на то, что мир и покой восстановятся. Сладостное прикосновение к телу мужа вознаграждало ее за все предшествующие волнения.

Но его подбородок отвердел, челюсти плотно сомкнулись:

– Ни одна женщина из приглашенных на праздник не упустит возможности пошептаться с подругой и пройтись на твой счет. И я не смогу проводить тебя в нашу спальню, чтобы досужие сплетники не заметили, что у тебя разбита губа.

– Мне все равно, что скажут люди! Мне важен только ты. Он хочет тебя убить, а если это случится, умру и я.

Боже! Когда-нибудь кто-то произносил прежде столь ранящие его сердце слова? Это он услышал впервые, и ради этого стоило жить и… даже умереть.

– Я не переживу, если потеряю тебя, мой супруг.

Что он мог ответить на эту истинно женскую мольбу?

– Дрянной мальчишка, вроде этого Шелинга для меня не противник!

– Но он словно бы нацелен на смерть. Он как будто хочет быть убитым или убить тебя. – Мерседес была уверена, что это неизбежно случится, она чувствовала чью-то близкую смерть, в ней неожиданно проснулся дар пророчества.

– Он и будет убит, – твердо заявил Ник. Он уже был не здесь, рядом с нею, не в сегодняшней реальности, а на месте предстоящего поединка.

– Подумай о нашем ребенке…

– Я как раз о нем и думаю. И я не желаю, чтоб мои дети, вырастая, слышали разговоры о том, что их отец показал себя трусом. Здесь затронута честь нашей семьи.

В его глазах Мерседес прочитала, что его решение окончательно.

– Вернемся в зал. Я знаю, он ждет тебя там, – произнесла она с дрожью в голосе.

Пруссак действительно поджидал их в зале, окруженный толпой юных помещичьих сынков, возбужденных его рассказами о военных подвигах. По ходу хвастливого монолога он часто подносил ко рту хрустальный бокал, наполненный лучшим французским коньяком из запасов дона Варгаса.

С нервным смешком и кривыми ухмылками на лицах юнцы расступились при приближении Фортунато. Они видели мрачный огонь в его глазах, потом их взгляды переместились ко входу в зал, где на пороге остановилась супруга дона Альварадо. Клочок разорванного платья свисал с ее обнаженного плеча, к кровоточащему рту она прижимала платок, и кровавые пятна были ясно видны на белом батисте.

Все перешептывания в толпе мгновенно стихли, когда Николас встал в шаге от фон Шелинга.

– Вы знаете, почему я здесь, фон Шелинг. Назовите ваших секундантов и время, когда мы встретимся на вершине холма у входа в рудник.

– Значит, фермера не покинул еще бойцовский дух, хотя он и сбежал трусливо от военной службы? – Лейтенант был уже навеселе и выговорил оскорбительную фразу с трудом и с показавшимся бы в ином случае смешным резким германским акцентом.

Он щелкнул каблуками и поклонился, чуть качнувшись, отчего светлая прядь упала на его покрытый бисеринками пота лоб.

Когда он вновь вскинул голову, в его серых глазах ощущалось уже безумство человека, не отдающего себе отчета в своих поступках.

– Мне доставит удовольствие прикончить тебя! – вырвалось у него хриплое восклицание.