«Моя дражайшая Мерседес!

Пожалуйста, прости меня за то, что я не вернулся тотчас же. Я рассчитывал закончить свои дела на Севере очень быстро, но так не получилось… Я горько жалею о нашей размолвке перед отъездом. Пожалуйста, пойми, что у меня не было иного выбора. Когда я вернусь, то объясню все подробно. И тогда тебе решать – любишь ли ты меня по-прежнему. Я молюсь о благополучии нашего ребенка, о твоем благополучии, если Господу и тебе угодны мои молитвы. До тебя могут дойти слухи, что я убит по дороге в Эль-Пасо-дель-Норте. Но это неправда. Сейчас я не имею права сказать тебе больше. Только прошу, верь мне хоть чуть-чуть, хоть самую малость. Все остальное в руках Господних. И помни, что я люблю тебя!

Твой супруг».

Это была мольба о прощении – и не только за участие в хуаристских делах, но и за присвоение личины Лусеро. Уже не было возможности обманывать себя, подавлять в себе подозрения. Мерседес не имела права называть этого человека Лусеро. Он пишет, что откроет ей все по возвращении. Но хочет ли она услышать его объяснения? Сможет ли она выдержать потрясение, когда на свет Божий явится то, что до сих пор было окутано тьмой?

Мерседес пробовала молиться, но безуспешно. Подобно преступному королю Клавдию из «Гамлета», она чувствовала, что молитвы ее отвергаются небесами. Грех ее вызывал отвращение. Она прелюбодействовала с мужчиной, который не был ее мужем, и от него зачала ребенка. А самым омерзительно греховным было то, что она упорствовала в своей любви к самозванцу и будущее незаконное дитя свое уже полюбила с такой страстью, как никогда не стала бы любить ребенка, зачатого от Лусеро.

Ей следовало бы исповедаться в своем грехе падре Сальвадору, но она не осмеливалась. Священник потребует, чтобы она рассталась с любовником, выдала бы миру его самозванство. Тогда его, вероятно, арестуют, заключат в тюрьму, может быть, расстреляют. Такие мысли бросали ее в дрожь. И душевного покоя не принесет ей исповедь.

Она ждала его возвращения со страхом и трепетом. Ожидание было мучительным, как агония, и все же это было единственное, чем она жила в те дни.

По ночам Мерседес так страдала от одиночества, что сон никак не шел к ней, и она бралась за книги и читала почти до рассвета. Ей не хватало его близости, жара его тела, его магических прикосновений и того возвышенного душевного подъема, какой она испытывала во время их занятий любовью. Но еще больше ей не хватало его смеха, его голоса, оживляющего весь дом, простого общения с ним. Он был для нее одновременно и любовником, и другом. И отцом ее ребенка. И все же незнакомцем.

Ее живот стал заметно округляться. Ангелина суетилась вокруг нее, словно наседка, понимая, какая тоска гложет хозяйку. Все в доме с нетерпением ждали патрона, готовые к бурной и радостной встрече. Одна лишь Мерседес знала, что безоблачной идиллии пришел конец.

Мариано Варгас придержал коня и внимательно оглядел расстилающееся перед ним каменное плоскогорье. Его люди сменили щегольские ливреи с гербом Варгаса на тряпье, которое обычно носили солдаты из отрядов хуаристов. Они прятались в ущелье с отвесными склонами, примыкающем к старой караванной дороге под названием Эль-Камино-Реал, великому пути, проложенному при испанских королях через все огромную страну от Новой Мексики до Мехико.

Облачко пыли вдали указывало на приближение небольшого каравана. Среди повозок и всадников можно было различить скромный черный экипаж. В нем ехал человек, которого Мариано Варгас поклялся уничтожить.

Герман Руис, кому отсутствие правой руки не мешало быть лучшим наездником в Соноре, лихо остановил своего жеребца возле Мариано.

– Можем ли мы доверять этому хитрому дикарю Эмилио?

Варгас наладил подзорную трубу и приставил к глазу. Колонна, вытягивающаяся из-за горизонта, как бы сразу скакнула вперед на целую милю. До разгоряченных морд головных лошадей, казалось, можно было дотронуться. Пространство вокруг было абсолютно открытым – ни кустов, ни кактусов.

– Я вижу карету Хуареса! – торжествующе произнес Мариано и протянул подзорную трубу товарищу.

– Мне по-прежнему все это не по душе, Мариано. Твой отец…

– Мой отец мертв, – отрезал Мариано. – Убит одним из тех мерзавцев, кто сейчас скачет с Хуаресом. Но очень скоро всем им придется проститься с жизнью.

– Включая и предателя Эмилио. Тот, кто изменил своему знамени, недостоин жить на земле.

Варгас с циничной усмешкой пожал плечами:

– Мы хорошо ему заплатили. Жаль, что он не успеет все это потратить.

– А тебя не заботит молодой Альварадо?

– После того, как двоим людям из отцовской гвардии не удалось с ним покончить, я послал весточку генералу Меджиа, которого, разумеется, заинтересовал знатный гасиендадо, предавший императора. Генерал принял меры, чтобы Лусеро не добрался до маленького индейца. Мне доставлен подробный отчет о том, как с ним расправились.

– Вероятно, он действительно убит, раз старый дружок Хуареса Эмилио сохранил свой пост при президенте, – сделал вывод дон Руис, но язвительность и сомнения не покидали его.

– Нам остается только отправить на тот свет эту горстку бандитов, сопровождающих Хуареса.

Руис снисходительно улыбнулся:

– О, Мариано, дружище! Ты умело плетешь интриги, но война не твоя стихия. Предоставь позаботиться о бандитах мне и нашим солдатам. А ты только наблюдай.

Он повернул коня и на ходу отдал несколько коротких приказаний вооруженным сообщникам.

Презрительный отзыв Германа о военных способностях Мариано вогнал того в краску, но он промолчал и остался в укрытии за скальной глыбой, в то время как его товарищ расставлял людей на позициях для стрельбы по приближающейся колонне.