– А как тебе удастся убедить Мариано с дружками, что их тайна до сих пор не раскрыта? – спросил Ник.

Холодок пробежал у него по спине после ответной зловещей улыбочки Маккуина.

– Ты исчезнешь, – любезно предложил Маккуин. – Мы об этом позаботимся.

– Я должен вернуться домой в Гран-Сангре, – твердо заявил Ник. – Я внес свою долю в твое дело, даже сверх того – я проскакал вдобавок еще три сотни миль и столько же мне придется проделать обратно. Теперь мне надо заняться своим поместьем. От меня зависит благополучие десятков людей.

– Включая и прекрасную донью Мерседес? – за мягким смешком Маккуина таилась угроза.

– Если ты намерен разоблачить меня, то ты опоздал… Она знает, что я не Лусеро. И знает его мать… и, очевидно, знает Хиларио. Я тебе и раньше говорил, что шантаж мне отвратителен. Я выполнил твое задание и рассчитался с тобой полностью. Только посмей давить на меня впредь, и не поможет тебе твоя шапка-невидимка!

Хуарес спокойно наблюдал, как нарастает напряжение между двумя столь разными и столь одинаковыми по твердости характера американцами. Но настал момент, когда он почувствовал, что ему надо вмешаться.

Он пошелестел бумагами, разбросанными на столе, и, как ни странно, этот тихий звук резко оборвал запальчивый монолог Ника.

– Здесь у меня, дон Лусеро, уже подписанный приказ на выступление президентского кортежа из Чиуауа в первый день нового года. Судя по доставленной вами информации, Варгас собирается напасть после того, как мы покинем столицу штата, где-то между Чиуауа и Дуранго. Если заговорщики поверят, что вы мертвы и до нас не дошли их секреты, они не откажутся от своих планов. Но если вы возвратитесь в Гран-Сангре, они их поменяют. И тогда… – он выразительно пожал плечами, – я умру. Конечно, смерть одного человека – мелочь, но в данной ситуации силы, поддерживающие конституцию, к сожалению, будут ослаблены. И ваша трудная и опасная работа, дон Лусеро, окажется бесполезной, так как не принесет результата, – добавил Хуарес не без лукавства.

– Что ж! Вы прямодушны и жестоки, мистер президент, но в цель вы попали, в самое яблочко, – сказал Ник.

О, как бы он хотел сейчас обладать цинизмом настоящего дона Лусеро, еще в детстве опустошившего церковную копилку для нищих!

– Означает ли это, что ты согласен похоронить себя заживо и скрываться некоторое время? И чтоб слух о твоей гибели достиг ушей Мариано Варгаса? – спросил Маккуин.

Николас тяжело вздохнул, признав свое поражение. Но тут же смачно выругался и произнес:

– Да, я согласен со всеми твоими чертовыми придумками, но хоть пошли одно словечко Мерседес о том, что я жив. Она беременна, и я не знаю, что может случиться с ней…

– Тем лучше она сыграет свою роль в спектакле, – сказал Маккуин, но Хуарес прервал его решительным жестом:

– Я пошлю к ней доверенного человека.

Бенито Хуарес, который сам имел супругу и шестерых детей, проживающих в изгнании в Соединенных Штатах, мог понять, как тяжко сказывается война на семьях, на женах и детях.

Январь 1867 года

В Мехико не прекращались празднества и балы, но веселье было тревожным, словно перед концом света.

Роскошно обмундированные французские и австрийские роты все еще упражнялись на плацу Зоколо, но все знали, что генерал Базен получил приказ покинуть столицу вскоре после первого января. Иностранные посольства большей частью еще не закрывались, но дипломаты уже паковали вещи и отправляли семьи домой.

Во дворце Чапультепек царило нарочито праздничное настроение по контрасту с мрачной атмосферой всего огромного города, с недоумением взирающего на эти пышные торжества.

С отъездом императрицы Шарлотты Максимилиан вел себя так, будто каждый день – последний в его жизни.

Одна тысяча восемьсот шестьдесят шестой год положил конец славному и блистательному, хотя и недолгому существованию мексиканской империи. Все морские порты по обоим берегам, равно как и все столицы северных штатов, оказались в руках хуаристов. На юге епископ Оахаки униженно спрашивал генерала Диаса, на что он может рассчитывать, если подпишет акт о капитуляции? Торжествующий хуаристский генерал ответил епископу:

– Только на то, что вы будете расстреляны в своем золотом облачении.

И вот наконец до императора из Парижа дошла весть, что его супруга сошла с ума. Всегда несдержанная и нервная, Шарлотта неприлично раскричалась, а после упала в обморок на аудиенции у Наполеона Третьего и была помещена в психиатрическую больницу. Этому предшествовали подобные же ее выходки при встречах с императором Австро-Венгрии и с его святейшеством папой римским Пием IХ.

Максимилиан колебался. Продолжать ли ему воевать или бежать из страны вслед за Шарлоттой? Его нерешительность приводила придворных в отчаяние… Одни трепетали в страхе, другие надевали на себя циничную маску, вслух объявляя, что готовы отправиться в ад вместе с «австрийским мечтателем», а до этого будут справлять пышную тризну.