Не желая раскрывать ему свои сокровенные мысли, Мерседес задала мужу, как ей казалось, самый естественный вопрос:

– Куда ты собрался чуть свет?

Он окинул ее растрепанные со сна волосы и тронутое румянцем личико голодным взглядом, приподнял лукаво черную бровь и ответил с иронией:

– Ты искушаешь меня остаться, но Хиларио ждет. Мы отправляемся на поиски скота. Я присмотрел несколько укромных местечек, где можно расположить на зимовку поголовье, которое стоит сохранить на племя. Сегодня мы прочешем все поблизости, а с завтрашнего дня начнем описывать круги пошире, чтоб ни одно стадо и ни один табун не остались неучтенными на расстоянии трех-четырех дней пути от гасиенды.

Мерседес смотрела, как под голубой рубахой скрылась могучая, поросшая волосами грудь с загадочными шрамами, и зрелище это неожиданно возбудило ее. Она едва уловила что-то из его объяснений.

– Когда ты вернешься?

– Не жди меня до поздней ночи. Пусть Ангелина оставит мне что-нибудь поесть в кухне на плите.

– А я поработаю тогда сегодня с Хуаном Моралесом.

– Со старым садовником? Какого черта? При такой нехватке рабочих рук нечего заниматься цветочками.

– Я не выращиваю цветы, – обиженно заявила она. – Моралес и еще с десяток таких же стариков превратили цветники в огород. Мы посеяли бобы, перец, томаты, маис – в общем, все то, что может быть высушено и законсервировано на зиму. Твой отец считал позорным, что я вожусь в грязи вместе с пеонами, но у нас не было денег даже на закупку овощей, когда они еще были в продаже.

– Если уж отец был уязвлен твоими поступками, то воображаю, что наговорила тебе моя мать. Николас подошел к кровати, откинул простыню, взял ее руку и внимательно рассмотрел ладонь. Исследовав мозоли, он поцеловал их.

– Не слишком утруждай себя в мое отсутствие, Мерседес.

Его прикосновение наполнило ее тело теплом. Она неотрывно смотрела, как он закончил процедуру одевания и принялся вооружаться. Пристегнув ножны с кинжалом к бедру, Ник перекинул портупею с кобурой через плечо, затем, захватив винтовку, покинул спальню.

Мерседес же осталась лежать в постели, ошеломленная этим простым и таким интимным разговором о домашних делах.

Она провела прохладные утренние часы в полях и на грядках, выпалывая сорняки в обществе самых пожилых пеонов. Обессилев, Мерседес оперлась на свою мотыгу и окинула взглядом зеленые всходы зерновых, пробивающиеся наружу из твердой, пересохшей почвы.

Вытирая пот со лба, она тяжело вздохнула.

– Посевам нужна вода, донья Мерседес, – сказал Моралес, тоже на время разогнувший спину.

– Я как раз об этом подумала. Один из рукавов Яки течет к востоку чуть выше наших полей. Если бы мы смогли отвести его сюда, вода сама потекла бы вниз на прополотые нами посевы. Я читала про такие вещи в книге.

Смуглое лицо Хуана Моралеса выражало безмерное уважение к госпоже.

– Говорили, что когда-то давно индейцы, живущие в долинах вокруг Мехико, орошали огромные поля, которые и глазом не окинешь. Они даже делали из глины трубы и доставляли воду чуть ли не за тысячу лиг.

– Это называется акведуки, – подтвердила Мерседес, глядя на иссохшего низкорослого индейца в мешковатых белых штанах и рубахе. Бездонные черные глаза были глубоко запрятаны на широкоскулом лице. Он казался древним и неподвластным ходу времени, как и сама Мексика. Были ли его предками знаменитые ацтеки?

Иногда Мерседес чувствовала, что эта суровая и прекрасная страна так и останется ей чужой, хотя она провела здесь почти всю жизнь. Она была гачупино. Так называли тех, кто родился в Испании, и поэтому считали здесь пришельцами. Но она любила эту землю, свою землю, со страстью, порожденной тяжким трудом и борьбой за выживание в бурные годы, которые выпали на ее долю.

– А сможем ли мы прокопать такую длинную канаву, донья Мерседес?

Мерседес посмотрела на прокаленную солнцем почву.

– Мы должны это сделать, Хуан. Сегодня вечером мы сходим на берег ручья и решим, откуда лучше начать работы.

Когда ей удалось вернуться в дом, солнце уже было в самом зените. Розалия, вероятно, уже позавтракала, и ее отправили поиграть на кухню. Мерседес отдала ребенка под опеку Ангелине и Лупе, но обе женщины были и так заняты по горло домашними делами. Вероятно, было бы лучше взять Розалию с собой, но в открытом поле было слишком жарко и пыльно и негде было укрыться от палящего солнца.

На губах Мерседес заиграла презрительная усмешка, когда она вспомнила о священнике, у которого не было никаких обязанностей по дому, кроме молитв и чтения религиозных трактатов. Ей надо будет посоветоваться с Лусеро насчет воспитания Розалии. Упрямый священник всегда испытывал неприязнь к ее мужу. Возможно, Лусеро будет против того, чтобы отец Сальвадор давал уроки его дочери. Но в ближайшем окружении не было никого, способного выполнять подобную миссию, кроме самой Мерседес. Она бы с охотой занялась образованием девочки, но на ней лежала главная обязанность – забота о Гран-Сангре.