Лусеро был слишком хорошо знаком с методами контргерильи, чтобы не вспомнить об этих годах без содрогания, хотя он твердо решил покончить со своим военным прошлым.

По дороге в Гран-Сангре все его мысли были заняты тем, каков будет конец его путешествия. Отдаленная гасиенда была центром феодального «королевства» – четыре миллиона акров возделанной земли, где ему предстоит хозяйствовать.

Пять поколений Альварадо поддерживали благополучие этого поместья. В их жилах текла кровь благородных кастильских предков, но, насколько благородны были их деяния на протяжении столетий, он сомневался, раздумывая хотя бы, к примеру, о собственных поступках.

Земли Альварадо вначале принадлежали волкам и ягуарам, оленям и черным пантерам, таящимся в тростниках. Это была дикая пустошь, освоенная трудом батраков. Посевы были вытоптаны, разбойники из непокорных индейских племен угоняли скот, но никакие набеги не принесли столько вреда, как негаснущая до сих пор гражданская война.

Солнце уже склонялось к закату, когда он приблизился к двухэтажному особняку с мраморными лестницами и порталами, с обязательным фонтаном у парадного входа, откуда, к его удивлению, еще била сверкающая серебром в солнечных лучах водяная струя. Где вода, там и жизнь! Неужели жизнь не угасла в его владениях, брошенных четыре года назад на произвол судьбы?

Он легким движением руки приподнял шляпу над вспотевшим лбом в знак уважения к тем, кто сберег это поместье, кто отстоял его от нашествий неисчислимых врагов.

Заслышав поступь могучего коня за спиной, старый индеец, гнавший с пастбища трех коров на вечернюю дойку – у каждой вымя чуть ли не волочилось по земле от обилия молока, – этот прокаленный жгучим солнцем батрак с опаской оглянулся и застыл на месте. Его лица не было видно под широкими полями соломенного сомбреро. Оттуда двумя горящими углями светились широко раскрытые в изумлении глаза.

– Дон Лусеро? Неужели вы вернулись? – наконец промолвил пожилой индеец и, поспешно сдернув сомбреро, начал мести им пыль на дороге в знак глубочайшего почтения.

Это был положенный ритуал, но он проделывал его неуклюже и смешно, потому что старческие суставы его уже не сгибались так ловко, как в прежние времена.

– Хиларио? Твое зрение и слух, наверное, ослабели… Раньше ты чуял приближение хозяина чуть ли не за милю. До чего ты низко пал, старик! Лучший объездчик диких мустангов превратился в коровьего пастуха. А ведь мой папаша не соглашался продать тебя ни за какую цену.

Седая голова Хиларио поникла. Он пренебрежительно махнул своим сомбреро в сторону вонючих коровьих стойл.

– С тех пор как императорские солдаты побывали здесь, в конюшне не осталось стоящих лошадей. Я слез с седла и хожу теперь по земле. Но кое-что мы припрятали… Иначе как углядеть за скотом? Впрочем, и скота осталось мало. Эти коровенки – мешки с костями, но хоть дают молоко, а без него мы бы и сами подохли. Грустно, что дон Ансельмо скончался, но жизнь в последнее время не радовала его. Может, с вашим возвращением, дон Лусеро, дела наладятся.

– А было очень тяжело?

– Да, хозяин.

Загорелая дочерна девчонка лет четырнадцати вышла навстречу старику, чтобы помочь ему управиться с коровами, но, завидев вооруженного всадника, сначала застыла в страхе, а потом обратилась в бегство, громко выкрикивая, как заклинание: «Хозяйка! Хозяйка!», – как будто его супруга Мерседес смогла бы уберечь девчонку от пугающего призрака.

Его губы, благородных очертаний и столь соблазнительные для женщин, растянулись в усмешке. Девчонка была хорошенькой. Какой же тогда стала Мерседес? Под жарким мексиканским солнцем все плоды созревают быстро.

Но весть о возвращении хозяина распространилась еще быстрее.

Едва босые пятки убегающей девчонки скрылись из виду, как уже перед входом в гасиенду собралась толпа. Из флигелей и пристроенных к ним клетушек появлялись все новые слуги, служанки и рожденная ими бесчисленная детвора, путающаяся под ногами, и конь дона Лусеро, непривычный к такой суете, недовольно заржал.

Бронзовые лица пеонов, сияющие радостью, были обращены к наследнику знатного рода, явившемуся наконец, чтобы взять бразды правления в свои руки. Во множестве глаз, устремленных на него, он видел, как в скопище крохотных зеркал, свое отражение – всадника на могучем боевом коне.

Некоторых из слуг он приветствовал, называя их по имени, – высокую сухопарую женщину с внушительными седыми косами, закинутыми за спину, он почтил особо. Она стояла на каменных ступенях у входа в кухню и как бы возвышалась над всеми. Искусная повариха и великая труженица, она обладала способностью из ничего сотворить кулинарное чудо.

– Ангелина! Ты совсем не изменилась! Надеюсь, ты приготовишь хороший кусок мяса и угостишь им голодного странника?

– Конечно, дон Лусеро. Я зажарю в вашу честь отборную свинину, а от запаха приправы у вас помутится разум еще до того, как мясо ляжет вам на тарелку. Но почему, сеньор, вы заранее не известили хозяйку о своем возвращении?