– На войне некогда писать письма, и нет надежды, что они будут доставлены…

Он одарил кухарку благожелательной улыбкой и скользнул взглядом по все густеющей вокруг него толпе. В основном это были немощные старики, женщины и дети.

Война дотянулась своими жадными руками и до этих отдаленных мест, истребила всю молодую мужскую поросль. Сколько раз он видел, как падали целыми рядами юноши в расцвете лет под градом пуль и картечи, выпускаемых из стволов самого современного французского оружия.

Он сам участвовал в уничтожении своего народа, творя расправу над сторонниками Хуареса. Но теперь он навсегда покончил с войной. Дом его предков ждал хозяина. Это величественное здание, со всеми флигелями и пристройками, с обширными землями вокруг, принадлежало ему!

Он тряхнул головой, отгоняя навязчивые мысли о прошлом. Переворачиваясь с боку на бок в теплой ванне, он оглядывал хозяйские покои.

Здесь раньше безраздельно властвовал его отец, и вся обстановка соответствовала его вкусам. Массивная дубовая, темных оттенков мебель была доставлена из Испании еще в восемнадцатом веке. Кое-где трещины и царапины, оставшиеся после перевозки, так и не излечили ни мастера, ни время, а сейчас их припорошила вездесущая пыль, потому что покои не открывались и не убирались после смерти хозяина. Голубая шелковая драпировка поблекла, выцвели и занавески на окнах. Персидские ковры, купленные в самом Тебризе, когда-то стоили целое состояние, но теперь, наверное, годились лишь на тряпки. На всем в этой комнате лежала печать упадка и обнищания.

Не нарочно ли Мерседес оставила покои в таком виде, как он их покинул? Размышляя об этом, дон Лусеро уставился на громадную кровать под балдахином в центре комнаты. Пять поколений наследников мужского пола были зачаты на этой кровати. И ему предстоит исполнить на этом ложе свой долг. Проклятый падре Сальвадор и больная донья Альварадо ждут не дождутся момента, когда это случится.

А ведь именно ему предстоит уложить в постель Мерседес. Судя по первой после долгой разлуки встрече, она превратилась в твердый орешек. Неизвестно, что на уме у этой кошечки, отрастившей длинные и острые коготки.

Она способна отказать супругу в близости, и вся дворня, вся прислуга и вся Северная Мексика будут хохотать над мужем, который слишком долго странствовал. Ни священник, ни свекровь не могут приказать ей.

Ему будет противиться не прежняя робкая девственница, а зрелая сильная женщина, прошедшая за годы войны множество испытаний и, наверное, уже познавшая мужчин.

Он представил себе ее обнаженное тело, округлые линии бедер, красивые сильные ноги и упругую грудь, и эти мысли возбудили его.

Скольких женщин он познал за прошедшие годы – и продажных шлюх, слетающихся, как ночные бабочки, на огни походных костров, алчных до солдатских денег, и высокородных аристократок, которым нравилось его сильное тело, покрытое боевыми шрамами и рубцами. Одни из них были истинные красавицы, другие простушки – так себе, а некоторые и вовсе уродливы. Он брал их всех без разбору, стремясь близостью с женщиной заглушить, как и рисовой водкой, и французским вином, запах проливаемой им каждодневно крови, но воспоминания обо всех этих женщинах остались в прошлом – все кошки были серы и неразличимы в сумерках памяти. Но Мерседес совсем иная…

Или нет? Не намекнула ли донья София, что молодая хозяйка Гран-Сангре не хранила верность покинувшему ее супругу? Нет, этого не могло случиться. Просто ехидная старуха решила впрыснуть в сердце сына каплю яда, отравить то вино, что он выпьет сегодня, празднуя встречу с Мерседес. И все же сомнение острыми шипами кольнуло сердце. Не поиздевалась ли над ним судьба? Ведь для судьбы это привычное дело.

Он зажмурил глаза, откинул голову, упершись затылком в край ванны, и представил себе, как пройдет его первая вечерняя трапеза с Мерседес.

А пока супруг нежился в теплой воде, смывая с себя многодневный пот и приставшую к коже пыль, Мерседес была занята размышлениями о том, что приготовить ему на ужин.

Кухонные проблемы в последние дни стали самыми трудными. Быков давно забрали на нужды враждующих армий, молочных коров резать не хотелось – это было бы истинное смертоубийство для всех детишек, рожденных в поместье, а с уходом Инносенсии Ангелина осталась одна на кухне, и от ее кулинарной изобретательности и быстроты действий зависели и желудки, и сама жизнь всех обитателей Гран-Сангре.

Молодая хозяйка однажды спустилась поутру в кухню, чтобы помочь приготовить завтрак для челяди, отправляющейся на полевые работы, и так осталась там, превратившись в постоянную подручную пожилой поварихи.

Сейчас она отмыла от соли чудом сохранившийся кусок свиной вырезки и начала нарезать овощи для гарнира. Она истратила последние капли арманьяка, сохранившиеся на дне бутыли, чтобы замариновать мясо, предназначенное дону Лусеро.

Какая честь для нее, что супруг соизволил вернуться в свое поместье! Как ей хотелось, чтобы он сгинул навсегда на полях сражений. До нее доходили слухи о подвигах бригад контргерильи. Рассказывали, что они сдирают кожу с мертвых республиканцев и шьют из нее себе жилеты. Для Лусеро это было как раз самое подходящее занятие. Он еще в детстве, как однажды поведала Мерседес свекровь, обожал потрошить и обдирать пойманных кошек.