И была лишь одна мысль: быстрее бы. Потому что было невыносимо… Потому что в такие моменты он не мог думать о детях, о других близких людях. Он вообще не мог думать.

Теплые руки коснулись его плеч. Гарри осознал, что сидит на полу, вжимая голову в колени, как раньше, как уже сотни раз до этого пытался спрятаться от себя самого.

Гермиона.

— Почему ты прячешься? — прошептала она, садясь перед ним и заставляя смотреть в свои глаза. — Почему заставляешь себя быть одиноким перед этой бездной?

— Потому что это моя бездна, — ответил Гарри, остро чувствуя ее нежные ладони на плечах. — Почему ты не спишь?

— Я слышала какой-то шум и проснулась. Лежала, думая, что это ты вернулся… Потом встала и решила проверить, — она опустила взгляд и, наверное, увидела свежий рубец на плече. — Господи, Гарри, тебя ранили?

— Пустяки, — он поднялся, отстраняясь. Отгораживаясь. Нет, отгораживая ее от себя самого. Гарри отвернулся, снова глядя на луну, не в силах не смотреть.

— Здесь заглушающие чары, — вдруг сказала она. Он обернулся — в ее руке была его палочка, видимо, подобранная с пола. — Гарри, зачем ты это делаешь? Зачем стараешься замкнуться в себе? Зачем отталкиваешь… меня?

Он резко отшатнулся от нее, от ее голоса.

— Потому что все неправильно, потому что я не хочу, чтобы ты стала частью моего мира. Этот мир сгубит тебя…

— Раньше я всегда была частью твоего мира, — спокойно отметила она.

Гарри устало прикрыл глаза:

— Раньше был Рон. Он всегда мог прийти и увести тебя… Раньше у тебя был свой мир, куда ты легко возвращалась…

Он вздрогнул, когда ощутил ее дыхание рядом. В ее глазах отражался лунный свет.

— Ты не пускаешь меня в свой мир, и я понимаю, почему… — прошептала она, вдруг протянув руку и коснувшись его щеки. Гарри был не в силах сдержать эту ласку, но и не в силах отстраниться от ее руки. — Тогда разреши мне взять тебя в мой мир, хотя бы ненадолго…

Ее мир? Что она имела в виду? Гарри тяжело дышал, не понимая уже ничего. Он хотел, чтобы она ушла, чтобы оставила его с самим собой, с его адом, чтобы она никогда не касалась этой бездны, чтобы она никогда не узнала, что это значит…

Ее рука легла на его грудь, покрытую шрамами. Гарри открыл глаза и следил за ее пальцем, очерчивавшим все линии.

— Мне кажется, что все эти шрамы и рубцы — это шрамы на твоем сердце и на твоей душе, но внутри они почему-то не затягиваются, как здесь… — прошептала она, поднимая глаза. — Я никогда не думала о том, сколько у тебя шрамов… Только два помнила четко… Этот, — она показала на полосу на сгибе его локтя, где когда-то прошелся нож Хвоста, — и этот, — она взяла его руку, где на тыльной стороне ладони даже через много лет проступали слова, выжженные на его плоти: «я не должен лгать». — Гарри, прошлого нет, остались только рубцы. Понимаешь? Твой мир должен уйти в прошлое. Отпусти их, отпусти…

Гарри задыхался, не понимая, зачем она все это говорит. Зачем стоит так близко, такая одинокая, такая сильная… У него никогда не было подобной силы. Силы пережить и забыть, шагнуть, чтобы жить дальше…

— Гермиона, не надо… — выдохнул он, чувствуя слезы на глазах. — Ты ничем не можешь мне помочь…

— Могу и помогу, чего бы мне это ни стоило, — твердо произнесла она, обнимая его. — Гарри, ты единственный, кто всегда был рядом, кто всегда понимал меня, кто всегда доверял мне. Ты единственный, в кого я всегда верила без остатка, без единой мысли сомнения… Ты единственный, понимаешь?

— Гермиона, нет… — он тоже обнимал ее, не зная, как сказать ей о том, что не хочет, не может. Однажды он пустил в свою жизнь Джинни, чтобы потом оттолкнуть, когда встреча с врагами была неминуема. С Гермионой он так поступить не сможет. Потому что она не примет его решения так, как Джинни. Она пойдет с ним на последнюю битву, а допустить этого Гарри не мог. Он не мог потерять еще и Гермиону, только начиная обретать ее. — Ты просто устала, ты чувствуешь себя одинокой…

Он не знал, кто из них сделал это последнее движение, но в следующий миг они уже нежно целовали друг друга. Впервые они были так близко. Впервые так ощущали близость. Впервые понимали, как это важно и как нужно обоим.

Между ними теперь не было Рона. Наверное, в чем-то он действительно был прав, хотя в чем, Гарри не мог сейчас понять. Он знал, что любит и всегда будет любить Джинни. А Гермиона… Гермиона была именно Гермионой. Первой, кто его обнял, первой, кто поцеловал его в щеку, первой, кто поверил в него, первой, кто дал ему надежду.

Он оторвался от ее губ, все еще ощущая ее руки на своей спине, вкус ее поцелуя, отдаленно знакомый, но новый, стук ее сердца, блеск ее глаз. Гарри уткнулся в ее шею лицом, вдыхая ее аромат, знакомый, дарящий покой и надежду. Опять надежду, как раньше, как тогда.