Ялмар зарыл его и долго, трудно плакал над невысоким холмиком злыми слезами, обжигавшими, как кипяток. Плакал, мечтая лишь об одном: чтобы появились русские. Он бы дрался, он бы стрелял, он бы кусался и рвал их, пока его не изрешетили бы...

Но русских не было — лишь гром боёв доносился отовсюду, и Ялмар вдруг понял, что фронт сместился — на севере и юге теперь тихо, а стрельба идёт... оттуда, оттуда, где проходил третий, последний рубеж обороны.

Он не знал, что это были бои 18 апреля за Шпремберг. Но понял другое — русские уже обогнали его. Они впереди, он — у них в тылу.

Более слабого человека эта мысль сломала бы. Но Ялмар успел потерять всё, что только можно потерять. Где-то ещё были немцы, которые сражаются — и он пошёл следом за грохотом фронта...

...19 апреля он переплыл Гросс Шпрее. Река ещё несла лёд, серая, хмурая вода пугала даже самим видом, по ней иногда проплывали мусор и трупы.

Он чуть не умер, когда, толкая перед собой уложенные на связку камыша форму, снаряжение и оружие, голышом сделал первый шаг в эту черноту, похожую на ожившую ночь. Взрослый не выдержал бы, у взрослого остановилось бы сердце.

Ялмар, хоть едва не задохнулся, выплыл, выдержал, добрался до берега.. Страшно хотелось спать, рот раздирало зевотой, тело онемело, мозг работал с трудом... Кое-как одевшись, он пошёл куда-то на запад, и уже через пару часов его начало лихорадить.

Последнее, что он помнил — каменную арку без ворот, падавшую на него.

На самом деле — это упал он. Без сознания, у ворот фольварка.

* * *

Ялмар пришёл в себя 27 апреля. Берлин ещё держался, и фюрер ещё был жив. Но мальчик не знал ни того, что сейчас 27-е апреля, ни, что держится Берлин, ни, что фюрер жив.

Он знал только, что лежит на мягкой кровати под медвежьей шкурой, ему тепло, и на полу — разноцветные пятна света, пробившегося через витраж, на котором Святой Георгий поражает дракона.

Ялмар сел. Голова кружилась, руки были слабыми, как две варёные макаронины. Комната вокруг оказалась большой, перевёрнутой до предела — кровать выглядела единственным порядочным местом. Форма, оружие, снаряжение — всё лежало рядом, на столике.

Значит — не русские. Он не в плену... За окном была весна. Настоящая — не чёрная и мокрая весна середины апреля, в которой он пробирался через лес, а почти майская, с птицами и первой зеленью на ветках.

Ялмар попытался дотянуться до формы, но не смог — резко вспотел, зашумело в ушах, голова пошла кругом окончательно, и он обессилено брякнулся на шкуру, зажмурив глаза; мир противно вертелся и качался.

Он даже не услышал, как кто-то вошёл. А когда открыл глаза — на краю кровати сидел мальчишка лет десяти-двенадцати. Хорошо одетый, не исхудалый, но с печальными глазами затравленного и напуганного зверька.

— Привет, — сказал Ялмар и не узнал своего голоса — он был слабый и чужой.

Мальчик кивнул и спросил застенчиво:

— Как вы себя чувствуете?

«Почему он называет меня на “вы”»? — изумился Ялмар. — Бог мой, неужели я поседел или что-то в этом роде?! А что, вполне возможно...» — но тут же сообразил, что мальчик просто не знает, кто он такой и как к нему обращаться. Поэтому Ялмар сказал:

— Неплохо. Только слабый... Это ты меня подобрал?

— А-га — протянул мальчик. — Тут есть кальцекс и норсульфазол. Я вам давал. Вы глотали... И бульон из консервов.

— Я долго был без сознания? — Ялмару очень хотелось сесть, но он не знал, как это на нём скажется.

— Больше недели. Я очень боялся, что вы умрёте...

— Выносил из-под меня тоже ты? — грубо спросил Ялмар. Мальчик кивнул. Потом спросил:

— Вы из «Великой Германии»?

— Нет, — честно признался Ялмар. — Я из 114-го батальона фольксштурма.

Глаза мальчика стали круглыми:

— Но... он же был за лесом Мускауэр Форст! За Шпрее!

— Я её переплыл.

Губы мальчика тоже округлились буквой «о», он покачал головой:

— Вы герой...

— Какой я герой... — Ялмар вздохнул. — Лежу здесь и ничего не делаю... И бога ради, не называй ты меня на «вы». Я — Ялмар. Ялмар Руст. Из Дрездена. А ты кто?

— Айнс Дитмар, — представился мальчик.

— А где я? — спросил наконец Ялмар.

— Фольварк Вильде...

— Слушай, ты здесь что — один? — дошло до Ялмара очевидное.

Губы Айнса дрогнули, лицо стало испуганным.

— Да... — дрогнувшим голосом сказал он. — Я теперь, наверное, вообще один...

Он скривился, стараясь удержать слёзы. Ялмар с трудом сел, неловко положил руку на плечо Айнса. Негромко сказал: