— Сгорел парень, — подтвердил Гриня. — На даче. Прямо вместе с дачей.

— Ах, это, — протянул Митя. — Знаю, конечно. Все уже в курсе.

— "В курсе"… — передразнил его Босс. — Какой музыкант был! Гений!

Митя согласно кивнул. Знали бы они, что он сейчас думал про этого «гения».

— По уму, вообще концерт надо сегодня снимать, — сказал Босс. — Траур, типа. По Лекову.

— Ты чо, опух? — Шамай хлопнул Босса по плечу. — Крышу оставил в поезде? Концерт снимать! Мы сегодня скажем, что в память Васьки играем. Хоронить-то у вас будут? — Он посмотрел на Митю, который держал перед собой бутылку, раздумывая, стоит ему сейчас пить или нет.

— Что? А, да. У нас. Сегодня тело привезут.

— Кто?

— Наш администратор.

— Ясно…

Гриня, отошедший куда-то в сторону, вернулся и протянул Шамаю открытую уже бутылку водки.

— Ну, по глотку за Ваську.

— Э, братцы, давайте-ка тормознем, — испуганно воскликнул Митя. — Концерт еще. Потом все будет.

— Че-го? — Шамай навис над Матвеевым всем своим стопятидесятикилограммовым телом. — Ты что нас, за лохов держишь, а?

— Да нет, Шамай, что ты?

— Тогда махни тоже.

— Ладно. — Митя взял поданную ему Гриней бутылку. — За Василька.

Матвеев сделал большой глоток, потом еще один, закашлялся.

— На, запей. — Шамай вернул ему пивную бутылку, и Митя залил вставшую комом в горле водку обильной порцией пива.

— С утра выпил — весь день свободен, — весело заметил Гриня.

— Поехали в гостиницу, — сказал Матвеев, думая, что день начинается совсем неплохо. Снова вернулись мысли об Ольге, на душе стало хорошо, спокойно и даже весело.

— Теперь можно, — объявил Босс.

— Давно он у тебя работает?

— Митя-то? Давно. А что?

— Да так. Сволочь он. И трус.

— Чего это ты?

Гольцман налил Ольге водки — теперь на столе стояли рюмки. Стаканы Борис Дмитриевич с брезгливой гримасой швырнул в мойку, сам пошел в гостиную, порылся в буфете и, найдя более подходящую посуду, принес ее на кухню.

— Так я же его знаю тысячу лет. Он на меня глаз положил, еще когда в институте учился. Погоди… Когда это… Году в восемьдесят втором примерно. Да. Такой ссыкун был, страшно вспомнить. Мерзость.

— Что ты, Оля? Что ты злишься? Нельзя так. Нормальный парень.

— Ага. Стукач комсомольский.

— Послушать тебя — вокруг одни стукачи. И все комсомольские.

— Не все. Ты вот, например, просто хапуга комсомольская. Не обижайся, Боря, я тебя как бы со знаком «плюс» оцениваю. Теперь это называется «бизнесмен», а раньше в народе говорили — «хапуга».

— Ну, допустим. Только что мы все о нем?

— А то. Я хочу, чтобы в наших делах его доли не было.

— В наших делах?

— Да. А зачем же ты пришел, можно спросить? Разве не о делах говорить? Я догадываюсь даже, о каких.

— А ты в силах?

— Ты уже спрашивал.

— То есть тебя не будет сейчас коробить, если мы о деньгах будем беседовать?

— Коробить? Со мной столько лет никто о деньгах не говорил, что я вполне к такому разговору готова. С большим нашим удовольствием.

Гольцман закурил.

— Слушай, Оля, сегодня его привезут. На опознание пойдешь?

— Разве в Москве не делали?

— Делали. Шурик мне звонил, сказал, мол, все формальности улажены. Просто… Просто ты как бы самый близкий ему человек.

— А что — его не узнать?

— Говорят, не узнать. Обгорел совсем.

— Да? Интересно… Нет, не пойду. Наконец-то он меня в покое оставил. Я теперь и думать о нем не хочу, не то что глядеть. Знаешь, уволь меня от всех этих моргов, больниц…

— Да пожалуйста. Ребята все сделают. Я распорядился.

— Крутой ты, Боря, я смотрю… «Распорядился».

— Да. А что?

— Нет, мне даже нравится. Я десять лет с тряпкой жила, мне приятно, что рядом со мной кто-то, кто может «распорядиться».

— У тебя были сложности с Васильком?

— Ох, е-мое… Снова-здорово! Я тут вчера Мите твоему все уже рассказала. А тебе, Боря, если не возражаешь, как-нибудь в другой раз. Ладно?

— Конечно. Если не хочешь, не надо.

— Ты давай, Боря, к делу. Квартиру, что ли, хочешь купить?

— Хм. А почему ты вдруг об этом?

— Да ты же любитель хаты скупать. У погибших музыкантов. Все знают.