В лице Бояна Алжир получил того самого «ученика», каким должен обладать любой известный художник. Художник с большой буквы, не обязательно живописец, график или скульптор. Алжир именовал себя Художником, не обладая никаким талантом, не имея ни малейшего отношения к искусству. Он был Художником, как сам говорил, «по жизни». Хотя именно в те дни, когда он познакомился с Бояном, Алжир хвастался, что «разрабатывает тему» авангардной живописи.

Мастерская — комнатка в расселенной коммуналке на последнем этаже предназначенного к сносу дома, без горячей воды, но с не отключенным еще электричеством — была завалена холстами с образцами этой самой «живописи».

Толик удивленно разглядывал полотна, где были изображены человеческие фигуры, здания и животные, словно нарисованные пятилетним ребенком. Разница между детсадовской живописью и тем, что Алжир называл «авангардом», была лишь в размере полотен. Те «картины», что лежали в мастерской Алжира, имели поистине гигантские габариты.

— Впечатляет? — спрашивал Алжир нового ученика.

— Да, в общем…

— Нравится?

— Ну, вроде ничего… Нормально.

— "Нормально"! Сказал тоже… Это круто! Ты пока не въезжаешь еще. Потом врубишься. Самая крутая вещь сейчас — живопись.

— А что здесь такого крутого?

— Знаешь, как иностранцы покупают? Только подноси!

— Да ты чо?

— Сам ты — «чо». Я тебе говорю — врубиться нужно. Поживи, посмотри работы… А я уезжаю. Следи тут за порядком. Посторонних не пускай.

— А кто у тебя посторонний, кто нет?

— Разберешься.

Алжир запихивал вещи в спортивную сумку — мыло, зубную щетку, носки, рубашки.

— А ты куда едешь-то?

— На съемки.

— Куда?!

— Ну, елы-палы, на съемки, говорю тебе… Ты остаешься за хозяина. Я с тобой свяжусь. Буду прилетать сюда…

— Прилетать?

— Ну да. Все оплачивает фирма. Мы будем в Москве, потом в Ялте. Так что живи пока. Набирайся ума. Да, тут может Петрович прийти.

— Кто?

— Петрович. Он сам тебе все объяснит. Пока!

Алжир хлопнул Толика по плечу, выскочил на лестницу и, громко стуча по ступенькам каблуками «скороходовских» ботинок, побежал вниз.

— Эй! — услышал Боян его голос снизу. — Вот что еще. Придет Леков, не пускай его. Он беспредельщик.

Дверь парадного хлопнула. Толик вернулся в комнату Алжира в полном недоумении. У него не было ни копейки денег, едой в мастерской даже не пахло. Боян уже успел заглянуть в холодильник — тот был абсолютно пуст.

Поразмышляв о том, что теперь вся надежда только на собственную расторопность и что в любом случае это пристанище лучше, чем квартира дальних родственников, которые со дня на день собирались попросить Бояна поискать другие варианты, Толик снова вернулся к картинам Алжира.

«Херня какая-то, — думал он, переходя от одного полотна к другому. — Это и я так смогу. Неужели находятся мудаки, которые за подобную мазню деньги платят? Что-то парит меня Алжир, не может быть, чтобы эту муть кто-то покупал».

Мысли его прервал громкий стук в дверь.

— Кто там? — спросил Боян, выйдя в прихожую.

— Свои, — ответил из-за двери мужской голос.

— Кто это — свои?

— Ну, открой, типа… Ты чего, чувак, елы-палы… Алжир-то дома?

— Нет его.

— А ты кто?

— Боян.

— О, ништяк… Кликуха подходящая. Давай, Баян, открывай, не боись. Я с Алжиром договаривался.

Боян снял толстую цепочку, повернул ключ, торчавший в замке, и открыл дверь. Чего ему, в самом деле, бояться? Денег нет, а пропитание, так сказать, хлеб насущный, в его положении можно получить только через общение с себе подобными. Сидя на диване в одиночестве, ничего не дождешься.

— Здорово, Баян!

На пороге квартиры стоял Василий Леков собственной персоной. Тот самый Леков, про которого Алжир несколько минут назад сказал, что он «беспредельщик» и что пускать его в мастерскую ни в коем случае нельзя.

«Что он мне, командир, что ли? — подумал Толик про Алжира, пропуская Лекова в комнату. — Мне нужно связи заводить. А этот Леков тут, в Ленинграде, не последний человек. Гений, все говорят. Только очень уж веселый… Ну, да и я, между прочим, не лох какой-нибудь…»

Василий, о котором Боян наслушался уже изрядно и которого видел несколько раз на концертах, тащил с собой гитару в тряпичном чехле.

— Слушай, выпить есть? — спросил Леков, падая на диван. Он был в мешковатых черных брюках, стареньких кедах и грязной белой футболке.

— Не-а…

— "Не-а"! — передразнил Бояна Леков. — Ладно, сейчас чего-нибудь сообразим.

Он полез в карман брюк, вытащил пачку «Беломора» и крохотный целлофановый пакетик. Боян опасливо посмотрел на запертую входную дверь.